На многострадальной украинской земле

Я родилась в 1936 году на Украине, в Черниговской области, на хуторе. Была слишком мала, чтобы осознать, что началась война, и этот день — 22 июня 1941 года — не сохранился в моей памяти. Помню другой день, когда мой отец с котомкой в руках подошел к подводе, где сидели какие-то мужчины, тоже с котомками, сел в нее, подвода тронулась, и следом за ней пошли взрослые. Они провожали призывников до самого района. А мы со старшей сестрой остались дома. Она сказала: «Папа ушел на войну…» Так это страшное слово появилось в моей жизни…

А следом и сама она пришла на нашу землю. Я была в детском садике и заигралась одна у забора, когда услышала страшный гул. Подняла голову и увидела, как на меня несется огромный самолет с черными крестами. Он летел так низко… И я испугалась, что сейчас меня убьют, стала кричать. Прибежал кто-то из взрослых и подхватил меня.

С таких самолетов часто строчили пулеметы. Убивали скотину. Убивали детей. До сих пор боюсь низко летящих самолетов — сердце заходится.
Мама выкопала в огороде Г-образный окоп, туда снесли запас воды и сухарей. Там пережидали налеты. Но нам, детям, было страшно сидеть в окопчике одним, и мы бежали к дедушке. Бежали, а мимо свистели пули, строчили пулеметы.

Сверху окопчик был закрыт крышкой от стола. Дедушка все шептал: «Меня первая пуля не минет…» И вот однажды в эту крышку постучали. Дедушка открыл. Там стоял окровавленный солдат и просил перевязать его раны. Дедушка пошел за полотенцами…

Вскоре появились немцы. Двух младших маминых братьев забрали в гестапо и казнили — они были коммунисты. К нам на хутор немцы ходить боялись — в лесу были партизаны. Мамина племянница, комсомолка, якобы помогала партизанам. Ее выследили. Собрали семь семей (помню, что были грудные дети), загнали в дядину хату, облили бензином и подожгли… На месте этой страшной казни стоит памятник.

Полицаи и «вольные казаки» на мотоциклах с колясками разъезжали по улицам, ловили гусей, кур, другую живность. На заборах и домах было расклеено множество приказов, за невыполнение которых грозил расстрел. Помню, что нельзя было резать скотину для себя. Сосед зарезал свинью. За ним приехали. Увезли вместе с тушей. Потом мы узнали — соседа казнили в гестапо.

Мама тоже зарезала кабанчика — нужно было чем-то кормить семью. Мясо припрятали как-то, но полицейские нагрянули почти сразу: двое «наших», один чужой, в черных мундирах с золотыми пуговицами, с оружием. «Наши» обыскивали дом, чердак, дровник. А чужой тряс маму, грозил убить ее и нас, если не признается. Но если бы призналась — точно бы убили. Мы с сестрой стояли рядом и не плакали, так нам было страшно. В конце концов, полицейский вышел в сенцы, где были куры и гуси. Поднялся страшный шум. Он, наверное, хотел заглянуть в кладовку, то птицы били крыльями, щипались, кричали. Полицейский отшвырнул их ногой и вышел из дома… Возможно, эти гуси не только Рим спасли, но и нас, нашу семью…

Вспоминать о пережитом трудно.

После войны окончила семилетку с похвальной грамотой. Поступила в Таганрогский техникум, после окончания которого по распределению приехала сюда, в закрытый город. 38 лет проработала в СКБ завода «Авангард». Сейчас на пенсии. Вырастила дочь и сына, помогаю воспитывать четверых внуков и внучку, а еще двух правнучек и двух правнуков. Я — очень счастливая и «богатая» бабушка.

В июле 1944 года мы получили похоронку на отца: «Ваш муж и отец геройски погиб на острове Сунион-Саари». Я долгие годы искала этот остров. И нашла. С внуком Петром мы побывали на братской могиле и поклонились праху отца, советских воинов. Никто не забыт, и ничто не забыто!