Дети, война, и… взрослые дяди

Шел второй год войны. Через Арзамасский железнодорожный узел на Запад шли большими потоками эшелоны с военными и вооружением. Станция казалась растревоженным муравейником. Люди, поезда, техника — все двигалось, скрежетало, голосило. В людском потоке на привокзальном рынке, возникшем стихийно, продавали, меняли, покупали.

Выживание семьи определяли продовольственные карточки, которые выдавались на работающего члена семьи и на каждого иждивенца. В переводе на хлеб — 700 и 250 г соответственно. Учащимся в школе была определена дополнительная добавка — кусочек хлеба, грамм 100, выдавали нам эту добавку в большую перемену. Каждому из нас хотелось заполучить горбушку. Нас четверо иждивенцев: мать, старшая сестра Анфиса, я и младший брат Юрий. В начале войны матери было 46 лет, а отцу — 48.

Привокзальная толкучка
Все мы, даже четырехлетний брат, с каждым днем войны не по годам взрослели, серьезно воспринимали домашние заботы о хлебе насущном. И отец с матерью старели на глазах. Ранним утром, еще на зорьке, летом солнце только поднималось, зимой далеко до восхода солнца, наша мать начинала крутиться у шестка русской печки, что-то выдумывала, изобретала, варила, даже использовала картофельные очистки, чтобы накормить большую семью. Но ее забот и мудрости не хватало, чтобы мы не голодали. Под ее руководством я и Анфиса делали попытки как-то облегчить трудную жизнь нашей большой семьи.

На привокзальной толкучке солдаты меняли все, что можно было снять с себя: портянки, нательное белье, фуфайки и даже шинели. Беженцы чаще всего меняли свою одежду и обувь. С выменянными вещами мы с сестрой отправлялись по деревням и возвращались с мукой, картошкой, пшеном…

Картофельное поле
Помню пасмурный осенний день, на улице оттепель, под ногами слякоть. Не только один наш класс в тот день отправили на уборку картофеля в колхоз — в село Морозовку, за девять километров от Арзамаса, от железнодорожной станции, где располагалась наша школа № 18. По железнодорожному полотну, по шпалам в сопровождении своих учителей мы шли до пункта назначения.

Замороженную землю вспаханного картофельного поля отпустила оттепель, но теперь борозды превратились в грязную смесь земли и мокрого снега. У меня замерзали руки, зябли ноги, но я усердно голыми руками выковыривал из оттаявшей земли картошину за картошиной и бросал ее в ведро. Не оставлял в земле даже самую мелкую, знал ей цену. Каждый год по весне мы ходили по полям собирать прошлогоднюю, оставшуюся в земле картошку. Перерабатывали ее на крахмал. Крахмал из промороженной прошлогодней картошки получался темно-серого цвета.

Учительницы вместе с нами и тоже на корточках молча ковырялись в земле, как и мы тайком утирали слезы рукавами. Иногда одна из учительниц расправляла спину, оглядывала своих учеников, смотрела, не упал ли кто в обморок. Со мной однажды такое случилось, когда во время физзарядки утром, перед началом уроков, упал в обморок. Как потом объяснили мне, случилось это потому, что у меня малокровие от недоедания.

Со слезами на глазах
Кончилась война. Отгремели победные салюты. Теперь эшелоны с военными шли на Восток. С приходом каждого поезда все военные выпрыгивали из товарных вагонов-летучек, спешили на перрон. Люди ликовали, радовались, не стесняясь плакали все. Появлялся гармонист с русской гармошкой либо с трофейным немецким аккордеоном, звучала задорная русская плясовая. Солдаты, офицеры, пропахшие войной, пускались в отчаянный пляс. На груди у каждого фронтовика бряцали фронтовые награды. Еще не ушедшее из памяти горе, неугасшую боль за потерю близких, еще недавнюю смерть люди пытались топтать ногами в этой отчаянной пляске. Танцевали даже те, кто на фронте потерял ногу или руку. Люди смотрели на искалеченных войной солдат, комок застревал в горле у каждого в толпе и слезы невольно катились по щекам.

Мне исполнилось в ту пору 14 лет. Я ежедневно бегал на перрон в те дни, растворялся в толпе: ликующей, страждущей, страдающей, плачущей, победившей Гитлера. И все это осталось в моей памяти на всю жизнь, легло на душу и радостной, и вместе с тем тяжелой ношей.

Алексей Прохожев, фото из архива автора