Немного нежности в декабре
Традиционные «Декабрьские музыкальные вечера» Дома ученых в разгаре. В минувшую субботу на сцену вышли гости из Москвы — скрипач Александр Тростянский и пианист Вячеслав Попругин. Оба — преподаватели Московской государственной консерватории им.
Это был вечер открытий, где в центре находилась фигура бельгийского композитора, скрипача Эжена Изаи. Вечер нежной и трепетной музыки, если угодно — интеллектуальной, когда публика слушает так напряженно-вдумчиво, боясь пошевелиться, чтобы не вспугнуть эти чудесные мгновения абсолютного взаимопонимания.
Именно с выбора исполнителями произведений Изаи и начался наш разговор с Александром Тростянским и Вячеславом Попругиным.
— Александр Борисович, каждый российский исполнитель, обдумывая очередную программу, вынужден решать непростой вопрос: взять в обойму популярную классическую музыку и обеспечить себе зрительский успех или сыграть то, что нравится самому, но публике неизвестно. Как лавируете?
— Именно так: лавирую. Стараюсь создавать такие программы, где были бы и известные, любимые слушателями произведения, и менее известные, но с моей точки зрения бесконечно интересные. Поверьте, даже мне, серьезному классическому музыканту, будет трудно весь вечер слушать исключительно современных авторов. Впрочем, слушать исключительно классику, отвергая авторов современных, тоже невозможно. Во всем нужен баланс. И я ищу этот баланс: беру что-то, вкусное для меня, как для исполнителя, и сдабриваю тем, что давно уже у всех на слуху.
— Сегодня получился «вечер Эжена Изаи», причем некоторые произведения стали просто открытием для наших слушателей. Сужу об этом по отзывам саровских музыкантов, в том числе и скрипачей, которые удивленно качали головами: «Что это?»
— Изаи — один из самых известных в мире скрипачей, наряду с Паганини и прочими. Хотя, как это часто бывает с великими композиторами, из богатого композиторского наследия исполняется два-три десятка произведений, а прочие остаются незамеченными. У Эжена Изаи та же история: шесть сонат-соло знакомы и исполнителям, и публике, остальные произведения почему-то малоизвестны. Почему? Не знаю. Но это жалко!
У Изаи я со времен консерватории знал «Элегическую поэму». Знал, но не играл. Выучил (представляете?) только в прошлом году. Видимо, дозрел. Равно как и до прочих произведений. И, признаюсь, эту программу я составлял именно под музыку Изаи. Искал, что будет сочетаться с его удивительно нежной и страстной музыкой.
Вообще составление программы — это как меню комплексного обеда. Вот такое приземленное сравнение, но оно, на мой взгляд, очень точное. Если включить в меню только изыски «самой высокой кухни», то публика рискует уйти голодной и при этом с несварением желудка от непривычной пищи. А если браться за «идеологически выдержанную» программу, то накормишь людей картофельным супом, пюре и пирожками с картошкой на десерт. Вот я ищу эти музыкально гастрономические сочетания: и насытить зрителя, и не пресытить его.
— На бис вы исполнили очень трепетное произведение Изаи «Сон ребенка»…
— Эта музыка была открытием и для меня. А какая у него «Колыбельная»! Но почему-то они не звучат на современной сцене. «Сон ребенка» — своеобразное посвящение моему второму сыну, новорожденному. Два дня назад он появился на свет, и мир вокруг меня в очередной раз изменился…
— Поздравляю, Александр Борисович! Как же вам теперь жить на три дома? В Москве — семья и преподавание в консерватории, в Тамбове — один музыкальный колледж, в Кирове — другой, и везде надо успеть…
— Нет, дом у меня один — Москва. В Тамбов, к примеру, выбираюсь всего на два дня в месяц. Честно: сбросил бы эту тяжесть со своих плеч, но — не могу. По-человечески — не могу!
— Есть такое волшебное слово «должен»?
— Если хотите, да! Потому что для меня порой важнее не то, что я играю на скрипке, а то, что я учу играть других. Тех, кто играет на скрипке, в десятки раз больше тех, кто может преподавать. Я — могу, и эта преподавательская деятельность сегодня в России настолько востребована, что я не имею права отказаться от нее ради своего удобства.
— Я понимаю, что у нас есть определенный дефицит преподавательских кадров. Но не до такой же степени!
— Да именно до такой! А если бы вы еще знали, какой дефицит студентов в музыкальных учебных заведениях! У нас сегодня просто образовательная катастрофа. Скоро мы начнем ловить на улицах всякого, кто идет с предметом, похожим на футляр музыкального инструмента, и затаскивать его к себе.
— Да вроде бы родительские амбиции никуда не исчезли: дети все так же прилежно, под строгим оком мамы и папы гоняют себе арпеджио на фортепиано и скрипке. Откуда же дефицит?
— Во-первых, число музыкальных школ в современной России сокращается. В областных центрах еще худо-бедно дети с нотными папками под мышками ходят по улицам, а вот в небольших провинциальных городах становятся редким явлением, а где-то и вовсе исчезли. Вообще советская система музыкального образования отмирает. Во-вторых, демографическая ситуация в целом: провал в девяностых годах и начале нулевых мы ощущаем именно сейчас. В-третьих, изменились ценности в обществе, хлеб музыканта или актера горек и черств, родители жаждут видеть своих детей кем угодно, только не музыкантами и не педагогами. И я не имею никакого морального права в такой ситуации повернуться спиной к ребятам в том же Тамбове и сказать: как-нибудь сами, пожалуйста.
— Педагогическая работа в наших реалиях — это не приработок, не заработок, это — служение, — признается Вячеслав Попругин. — На те средства, что получают преподаватели даже в Москве, жить полноценно невозможно, в Тамбове, наверное, еще хуже. Но что же делать? Надо растить смену.
— Кроме того, я вырос в семье музыкантов-преподавателей, — продолжает Александр Тростянский. — В меня вложили много сил прекрасные педагоги, и очень быстро настало время возвращать долги. Нравственные долги, как бы выспренно это не звучало. Так что — должен. Пока есть силы и возможности, буду преподавать.
— А как на «загнивающем» Западе?
— Смотрите на Восток! Еще лет пятнадцать — и все мы будем «китайскими» в плане классической музыки. То, что происходит в музыкальном мире этой страны, можно назвать настоящим взрывом. Всплеск интереса к классической музыке огромен, появляются десятки новых имен, загораются новые звезды. Теперь никто не может сказать, что только русские так проникновенно исполняют Чайковского или Рахманинова. Вообще музыкальное сообщество в условиях развития информационных технологий, интернета, свободного перемещения музыкантов и педагогов по миру ассимилировалось. Уже трудно различить немецкую или итальянскую исполнительскую школу, русскую и французскую. И, кстати, к этому причастны и российские педагоги, которые уехали кто на Запад, кто на Восток, кто на другие континенты. Но прорыв идет именно в Китае.
— Значит, мы рискуем знать только «китайского» Чайковского?
— Мы рискуем вырастить поколение публики очень требовательной к качеству исполнения, перфекционистов, — качает головой Вячеслав Попругин. — Это проблема, на мой взгляд, посерьезней, чем «китайский» Чайковский. Раньше слушатели росли все-таки непосредственно на концертах, а сегодня — на записях. Иной раз лень выйти из дома, проще включить компакт-диск. А студийная запись отличается от живого исполнения. То, что записано в студии и смонтировано из ста дублей, — безупречно. Приходишь на концерт и слышишь «несовершенство», которое можно сгоряча принять за непрофессионализм исполнителя. Но ведь исполнитель — не робот, он выходит к публике в определенном настроении, и сегодня он играет так, а завтра несколько иначе. И этим он, собственно, интересен — эмоциями, которыми музыкант делится с залом. Концерт — это же разговор публики и исполнителя, не монолог — диалог. Пожалуй, есть опасность, что завышенные требования зрителя приведут к тому, что диалог превратится в монолог. Вот это губительно.
— Поэтому все мы, профессиональные музыканты, ратуем за живое общение, за то, чтобы новые поколения росли на концертах, — соглашается с коллегой Александр Борисович. — И потому рады видеть в зале детей. Вот как сегодня в Сарове. Вглядываюсь в зал и вижу лицо ребенка. Так радостно! Сегодня на первый план выходят устои семьи, это самый надежный оплот, единственно верный способ делиться с новыми поколениями опытом, духовными ценностями, взглядами на жизнь. А музыка — неотъемлемая часть воспитания. Мы — за такую семью обеими руками!
Елена Трусова, фото Елены Пегоевой
Виктор Овражный