В Доме ученых. Право читать Цветаеву надо заработать

Поэтическая программа «Между любовью и любовью…», построенная на любовной и гражданской лирике Марины Цветаевой, в исполнении блистательной актрисы, народной любимицы Светланы Крючковой, собрала 3 ноября в Доме ученых полный зал.
Двухчасовой вечер был насыщен эмоциями, которые Светлана Николаевна щедро отдавала публике. И не только эмоциями — о любимом поэте Крючкова знает абсолютно все, и свою программу готовила, советуясь с крупнейшим «цветаеведом» Ирмой Викторовной Кудровой. Глубокое проникновение в материал, осознание судьбы Марины, преломление через свой опыт — все это делает поэтическую программу Крючковой мощной, живой, свежей. Многие стихи зрители слышат впервые, многие уже известные факты из жизни Цветаевой предстают в новом свете.

Крючкова владеет искусством читать поэзию без аффектации и делать строки и образы близкими и созвучными каждому слушателю. На ее поэтические программы собираются полные залы, что в Питере, что в Москве, что в Нижнем Новгороде. И вот — в Сарове, куда, по признанию Светланы Николаевны, она готова приехать снова в благодарность за эту «дышащую тишину» в зале.
И за кулисами, уставшая и вдохновленная публикой, Крючкова щедро делится с нами, журналистами, своим знанием творчества и судьбы авторов, которых она читает со сцены.
— Светлана Николаевна, любовную лирику Цветаевой и Ахматовой читают многие. Это материал, который просто обречен на успех, независимо от мастерства исполнителя. А вот за гражданскую лирику берутся единицы. Во-первых, потому, что она сложна для исполнения. Во-вторых, потому, что публика не всегда ее примет. Вы рискнули. Что послужило толчком?
— Внутреннее ощущение права. И это право зарабатывается всей жизнью. Мне далеко до трагической жизни Марины Цветаевой — и обстоятельства, и время другие — но я знаю, к примеру, что такое голод — буквальный, что такое холод — буквальный, когда нечего надеть. Я понимаю цветавскую фразу, что она «строила» себе пальто целый год, потому что ей не в чем было ходить. Я знаю, что такое смерть собственная и что такое смерть близких. Я знаю, что такое материнство и трудное материнство. Я знаю, что такое непонимание с сыновьями (с сыновьями всегда трудно, с дочерьми, как правило, легче). Я убеждена, что человек, не переживший тех трудностей, которые возможно пережить в мирное время, не имеет права читать Цветаеву. Надо понимать, ЧТО ты говоришь. И говорить это просто. Но вы, сидящие в зале, должны знать, что я это — пережила, а вы — нет. Я могу спокойно читать: «Легкие летят недели. Что случилось — не пойму. Как тебе, сынок, в тюрьму ночи белые глядели?» Артистка, не имеющая детей, не имеет права прочесть это потому, что не знает, что такое материнство, и произносит просто слова.

Ахматова говорила о такой важной, с моей точки зрения, вещи, что такое «знать» и «понимать». Когда она в 1965 году оказалась в Париже, то, разумеется, общалась с соотечественниками. И прочитала статью о своем творчестве, написанную небезызвестным господином Синявским. И она сказала: «Вот Синявский. Знал всю меня и ничего про меня не понял. А вот Николай Владимирович Недоброво, который ушел из жизни в 1919 году, знал только начало меня и понял меня насквозь».
— Поэтические программы сегодня — это дань моде?
— Не знаю. Мне очень мало кто интересен из моих коллег, читающих стихи, пальцев одной руки хватит пересчитать. Потому что просто выучить и просто читать — да ради Бога! Но я хочу, чтобы человек, читающий стихи со сцены, понимал в этом больше, чем понимаю я. Это раз. И два: что он несет прежде всего поэта. Актер — это переводчик в разговоре поэта со зрителем. И мне дороги такие отзывы: «Светлана Николаевна, читал поэму Цветавой. Ничего не понял. В вашем исполнении все просто и ясно». И когда Кудрова сказала мне после творческого вечера (я тряслась вся, как осиновый лист, ожидая ее мнения): «Вы не каждое слово — вы каждый слог про нее понимаете». Вот это и явилось моим правом читать и делать дальнейшие программы. И все, что делаю, я всегда спрашиваю. Я боюсь быть неточна, недобросовестна. Позавчера на моем вечере были сотрудники цветаевского музея, которые тоже про нее все прекрасно понимают. У Цветаевой есть фраза: «За царем — цари, за нищим — нищие. За мной — пустота». И они мне после вечера сказали: «За царем — цари. За нищим — нищие. За Мариной — вы».

— Одна из ваших последних ролей — Ахматова в фильме «Луна в зените». Каким-то непостижимым, мистическим образом в вас соединились эти два великих поэта…
— Действительно, мистическим. Я родилась 22 июня, Анна Ахматова — 23. Я всю жизнь после переезда из Москвы живу на Фонтанке, только по эту сторону Аничкова моста, она всю жизнь — по другую. Я ни в коем случае не сравниваю себя с ней по масштабу. Но были знаки, которые я услышала, хотя и не сразу. Сначала это был режиссер Андрей Хржановский и моя «минута славы» в фильме «Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на Родину», когда он пригласил меня сыграть очень маленькую роль Ахматовой. Я сидела под знаменитым оранжевым абажуром, и директор квартиры-музея Нина Ивановна Попова дала мне подлинную ахматовскую шаль. В фильме осталась всего одна фраза. А задумывалось все как гипотетическая встреча поэтов: Бродский, Пушкин, Ахматова. И Хржановский, пригласив меня на этот крошечный эпизод, как бы намекнул, что я могу приблизиться к Ахматовой.
Потом была «Луна в зените» режиссера Дмитрия Львовича Томашпольского. Когда он мне позвонил и сказал: «Я приглашаю вас на роль Ахматовой», я без паузы ответила: «Нет! Я не считаю себя вправе ее изображать». Я не люблю, когда артисты это делают. Он мне ответил: «Это документально-художественный фильм. Вы будете играть артистку, которая играет Ахматову. Без портретного грима».

— Говорят, во время съемок этого фильма было много мистических моментов.
— Началось с того, что в Комарово, где Ахматова провела последние месяцы жизни, приехала хранительница, которая была рядом с ней. Я вышла из дома, и она, увидев меня, остолбенела: «Мне показалось, что это Ахматова!» На время съемок я стала другим человеком. Вот рядом со мной сидит мой муж, Саша, который подтвердит: когда я снималась в «Луне…», это было лучшее время для моей семьи, потому что я тогда закрыла рот и замолчала…
Или вот такой случай. У нас была единственная ночная съемка. Ахматова имела привычку в последние месяцы сидеть у костра возле своего фанерного домика в Комарово, который она называла «будкой», пока огонь не угасал. Мы приехали в восемь вечера, и тут начался сильный дождь. Томашпольский заходит ко мне (я уже одетая и причесанная) и говорит: «Все против нас!» Я ответила: «А, может быть, за». Он вернулся через пять минут и сказал: «Может быть…"
Съемочная группа, не имеющая дождевиков, нашла какие-то мусорные пакеты, прорезала в них дырки для головы и рук, а я вышла и села в кресло возле огня… Удивительное дело — я, склонная к простудам и избегающая прогулок под дождем, просидела до утра под жутким ливнем и после этого даже не чихнула. Саша, ты помнишь?

— Такова актерская профессия — терпеть далеко некомфортные условия…
— Помню, как снимали сцену, когда Ахматова с пунинской внучкой (Николай Пунин — третий муж Анны Ахматовой. — Авт.) выходят из кинотеатра после фильма о Модильяни, и фильм так ее задевает, что у Анны Андреевны случается инфаркт. Я падала на асфальт. Можете себе представить, каким он был грязным, заплеванным? Хорошо, что снимали один дубль, потому что с такими вещами, как сыграть инфаркт, лучше не шутить. И вот я упала. И прямо на эту грязь, на эту гадость. Лежу с раскрытым ртом, двигается камера, снимает крупный план, я не двигаюсь… Когда я встала, все, что было на асфальте, впилось мне в лицо. Меня отвезли домой, я сразу пошла в душ. Звонит режиссер, который знает, насколько я щепетильна в вопросах чистоты, потому что хватаю всякую заразу, спрашивает, как я? Ну не поверите, ничего! Как будто что-то меня хранило во время съемок.
Еще пример. Были в нашей группе на «Луне в зените» два фомы неверующих. Один помоложе, другой постарше. И вот они остались ночевать в ахматовской «будке». И было смешно, потому что одного из них стало подбрасывать на кровати. Заметьте: оба были трезвые. Ночевать они остались потому, что утром надо было снова рано ехать в Комарово, чтобы готовить съемочную площадку. И вот один сначала думал, что ему мерещится. А потом не выдержал и ушел в другую комнату, на другую кровать…
Вообще хочу сказать — не надо шутить ни с Цветаевой, ни с Ахматовой. Нельзя говорить гадости ни о той, ни о другой. Они заплатили за право быть читаемыми, слышимыми и любимыми такими страданиями, что никто не имеет право их оскорблять!
И последнее. Если после сегодняшнего вечера кто-то из зрителей придет домой и возьмет книгу Цветаевой, чтобы перечесть или впервые прочесть ее стихи, значит моя задача выполнена.

Елена ТРУСОВА, фото Елены ПЕГОЕВОЙ