«Пошлите нас в Чернобыль»
В год 20-летия чернобыльской катастрофы мы продолжаем публикацию материалов, посвященных тем трагическим событиям и их отголоскам. Предлагаем вашему вниманию интервью с доктором технических наук, главным научным сотрудником отделения 5 Львом Федоровичем Беловодским, который во время ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС руководил службой радиационной безопасности.
— Поскольку Чернобыльская АЭС принадлежала Минэнерго, вначале к ликвидации последствий аварии были подключены предприятия этого министерства, а также войска Минобороны. Однако эти организации оказались бессильными, так как они не имели должного опыта. Страна не была готова к таким катастрофам, поэтому в критический момент не нашлось нужных сил и средств. В этой ситуации ЦК КПСС и Правительство постановили привлечь к ликвидационным работам Министерство среднего машиностроения, которое к тому времени приобрело определенный опыт сооружения уникальных объектов атомной энергетики и промышленности, а также участвовало в ликвидации последствий кыштымской аварии 1957 года.
Наш Институт получил задачу организовать службу радиационной безопасности Управления строительства № 605, созданного для проектирования и сооружения саркофага. Нам было поручено создание структуры, штатов и технического оснащения отдела дозиметрического контроля. Ведь строителям предстояло работать в очень жестких радиационных полях — достаточно сказать, что на кровлях фон составлял до 10 тысяч рентген в час (при смертельной дозе более 500 рентген). На территории, где предполагалось размещать нашу технику и оборудование, уровень радиации достигал 400 рентген в час.
По нашим оценкам, для того количества персонала, который привлекался к сооружению саркофага (примерно 50 тысяч человек), требовалось около 300 сотрудников, которые занимались бы радиационной разведкой непосредственно на местах сооружения, контролировали дозы облучения, осуществляли поверку и градуировку приборов. Нужна была и лаборатория бытовой дозиметрии, так как в радиусе 100 км от Чернобыля располагались пионерские лагеря, санатории, дома отдыха. Все они находились в районах радиоактивного заражения, и там тоже требовался тщательный контроль.
Мы понимали, что профессиональных дозиметристов со всей атомной отрасли не хватит для выполнения этих задач, поэтому было решено сформировать роту химзащиты из воинов-строителей, которые придавались 605-му управлению, и привлечь на переподготовку по специальности «дозиметрист» 40 офицеров — для бытовой дозиметрии. Основная же работа была возложена на профессионалов, которых к концу июня 1986 года съехалось уже больше сотни, причем все они имели прекрасную подготовку. Достаточно сказать, что простыми дозиметристами в зоне ликвидации работали семь начальников отделов из предприятий разных городов. В общей сложности в период сооружения саркофага (с июня по ноябрь) были задействованы 1100 дозиметристов, не считая военных. Возглавляли эти службы сотрудники ВНИИЭФ, потому что они имели опыт полигонных работ. Наша ядерная деятельность привела к тому, что мы создали аппаратуру и оригинальные методики для контроля излучения. В Чернобыль мы приехали со всем своим — от иголки до электронно-вычислительных машин. Это создало костяк промышленной дозиметрии, и дальше мы стали работать вахтовым методом.
Отдел просуществовал до января 1987 года, затем УС-605 расформировали. После этого встал вопрос о восстановлении третьего энергоблока, который тоже попал под радиационное облако. Сам реактор не пострадал, но помещения загрязнились, и надо было восстанавливать нормальную среду. Нашему Институту поручили возглавить радиационную разведку — а разведать за три недели надо было примерно 2500 помещений. Когда мне позвонили и сообщили, что есть такая необходимость, я ответил: «Где ж набрать столько людей?» Многие сотрудники уже «выбрали» дозы, многие находились в отпусках, к тому же дозиметристы были нужны Институту для работ по основной тематике. Но мы вышли из положения; в частности, 90 дозиметристов было подготовлено из числа физиков, полигонщиков. Некоторые из них заменили нас во ВНИИЭФ, другие работали с нами в Чернобыле.
Когда мы закончили обследование и определили объемы работ, в Москве было принято решение возродить УС-605 для восстановления третьего энергоблока. Снова пришлось создавать службу радиационной безопасности, снова пошла разнарядка на дозиметристов по предприятиям. В феврале служба была воссоздана и работала на тех же принципах, что и при сооружении саркофага. Я считаю, что роль ВНИИЭФ в создании мощной службы радиационной безопасности неоспорима и существенна.
— Осознавали ли ликвидаторы, насколько опасна эта работа для их здоровья?
— Люди шли на эту работу совершенно сознательно. Существовали узаконенные нормативы допустимых дозовых нагрузок на человека. В обычных условиях это было 5 рентген, а в Чернобыле — 25. Работник, получивший такую дозу, направлялся на медицинское обследование и после этого увольнялся из УС-605. При этом работы на станции очень хорошо оплачивались.
— Сколько саровских специалистов участвовали в ликвидации последствий аварии?
— По сведениям, которые я получил из организации «Союз «Чернобыль», их около 680. Это медики, дозиметристы, водители, сотрудники управления механизации УС-909, маляры, штукатуры, крановщики, сотрудники ОРС и другие работники. У меня нет информации, чтобы кто-то из них пострадал от лучевой болезни.
За двадцать лет, прошедших со времен чернобыльской трагедии, собрана обширнейшая информация обо всем, что ее касается; в том числе создан регистр ликвидаторов. Данные свидетельствуют о том, что основной радиационный удар пришелся по детскому населению Украины, Белоруссии и части России. У этих детей заболеваемость раком щитовидной железы возросла в 4−5 раз за счет первоначального выброса радиоактивного йода. Это основные жертвы. Я не говорю о том, что в первые дни ликвидаторы еще не имели понятия о радиационной обстановке, и работы велись с многочисленными нарушениями техники безопасности. Если честно говорить, там творился неописуемый беспорядок, мы были просто в шоке, когда узнали, что происходило. Ведь привлекалась масса министерств и ведомств, и у каждого была собственная служба безопасности со своими инструкциями, которые даже и близко не предусматривали действий в такой экстремальной обстановке. Я тут вспоминаю книгу В. Пикуля «Моонзунд» о русском флоте в первой мировой войне; книга начинается так: «Россия не была готова к войне. Россия никогда ни к чему не готова — это нормальное состояние России». Собственно, в Чернобыле случилось то же самое.
Тяжело было смотреть на эвакуируемых, которые пытались вывезти свое имущество. На КПП их ковры, телевизоры, другие ценные вещи просто выбрасывали. Мы недоумевали: неужели нельзя было пригласить дозиметристов, чтобы они все замерили, выдали справку, и тогда бы у людей не отбирали пожитки? Нас поразил Киев: там совершенно не было детей. Полупустые вокзалы, причалы… Многих жителей вывезли, многие убежали сами.
До катастрофы штат АЭС составлял 6,5 тысяч человек, а после нее осталось полторы тысячи — остальные разъехались по всей стране, вплоть до Владивостока. Опустевший город Припять, когда-то цветущий посреди прекрасной природы, — это было жалкое и удручающее зрелище.
— Как вы думаете, сейчас в тех местах можно жить?
— Дело в том, что зона выселения была определена в спешке — вокруг станции будто бы прочертили 30-километровый круг циркулем. На самом деле обстановка там была «пятнистая». В некоторых районах можно было оставаться — разумеется, с соблюдением определенных требований безопасности (например, использовать только привозную пищу и воду). Сейчас признано, что стресс от перемены места жительства, особенно для пожилых людей, гораздо серьезнее сказывается на состоянии здоровья, нежели облучение, которому бы они подверглись, никуда не переезжая. Медицина говорит, что «радиационные страхи» были сильно преувеличены. Повышенной смертности среди ликвидаторов нет.
В этих работах участвовало около 600 тысяч человек практически из всех союзных республик. Никакой национальной вражды там не было и в помине, всех объединяла общая беда. Среди людей было много добровольцев; мы, кстати, тоже по собственной инициативе ходили к Харитону, к Негину и просили: «Пошлите нас в Чернобыль». При анализе поступающей информации становилось понятно: обстановка там очень тяжелая и дозиметристы нужны до зарезу. Некоторые горожане стали с укоризной спрашивать нас, почему мы еще не в Чернобыле. Мы готовы были даже взять отпуска, но
— До сих пор в средствах массовой информации встречаются сообщения о каких-то трехголовых детях, гигантских овощах и других мутантах, причем преподносится это как «чернобыльский след». Насколько это правдиво?
— Здесь, конечно, больше эмоций, чем здравого смысла. После аварии работал так называемый международный чернобыльский проект: радиологи и дозиметристы из стран Европы, Америки, Азии обследовали наше население в пострадавших районах. Был сделан основной вывод: случаи рака щитовидной железы действительно резко возросли, а других патологий, связанных с радиацией, в массовом порядке не наблюдалось. Многие заболевания были выявлены лишь за счет повышенного медицинского внимания: до аварии сельское население не было избаловано медобслуживанием, и когда людей стали тщательно обследовать, «всплыли» старые болячки, которые необоснованно списывались на радиацию.
Тут есть еще один аспект. Человека всегда пугает неопределенность, неизвестность: а ведь все, что было связано с атомной энергетикой и промышленностью, было засекречено. Поэтому появилась радиофобия. Это серьезный психологический фактор, который может спровоцировать и физическое недомогание. Раньше влияние радиофобии на здоровье недооценивали, но сейчас почти везде есть понимание ее роли.
— После чернобыльских событий стали запрещать строить атомные станции (в частности, так получилось в Нижнем Новгороде). Но ведь топливные ресурсы не вечны…
— Будущее — за ядерной и термоядерной энергетикой, от этого никуда не уйти. Другое дело, что надо создавать безопасные реакторы, выбирать для их установки малонаселенные места. Сейчас «чернобыльский синдром» практически прошел, все возвращаются к развитию ядерной энергетики. Что касается Горьковской АЭС, то она стала жертвой политических амбиций определенных деятелей, в том числе и Б.Немцова. Сам он прекрасно знал, что станция практически готова к эксплуатации, что международная комиссия во главе с председателем МАГАТЭ Бликсом дала положительные заключения. Но из-за таких вот ораторов вместо станции запустили завод шампанских вин.
— Достаточные ли льготы сейчас получают «чернобыльцы»?
— При Советском Союзе льготы были очень приличными. Достаточно сказать, что с нас не брали никаких налогов, а пенсии рассчитывались исходя из зарплаты, которую мы получали в Чернобыле (она составляла 5 окладов). При всеобщей максимальной пенсии 120 рублей у нас она была 450 рублей. А сейчас по пенсионному обеспечению нас низвели до среднего уровня — социальная прибавка к пенсии составляет лишь около 300 рублей. А монетизация льгот — это вообще кошмар. Один мой знакомый подсчитал, что с этой монетизацией «чернобыльцы» потеряли 48 тысяч рублей в год. Как при таком отношении говорить о патриотизме, на чем его воспитывать?
Сейчас отношение к делу изменилось, сейчас все измеряется деньгами. Я уже говорил, что после того, как грянула чернобыльская катастрофа, в стране повсеместно был большой патриотический подъем. Очень многие считали своим долгом внести посильный вклад в ликвидацию последствий аварии. Случись сейчас такое, вряд ли мы найдем столько людей, готовых пойти на это.
По материалам радио ВНИИЭФ подготовил В. Сергеев
Александр