Охотники на привале

Я люблю изображения охотничьих сцен в произведениях искусства, особенно в живописи, и много видел их, начиная с эпохи европейского Возрождения и кончая нашим советским социалистическим реализмом.

Среди них много замечательных произведений, но ничего лучше картин нашего русского живописца Василия Григорьевича Перова я не видел. К ним я отношу три его картины: «Птицелов», «Рыболов» и «Охотники на привале». Отношение современников к его творчеству (именно к этой его части) было неоднозначным. Чтобы проиллюстрировать это утверждение, приведу выдержки из статьи о творчестве В. Г. Перова знаменитого русского критика В. Стасова, всегда считавшегося записным прогрессистом: «Тут представлена целая галерея русских людей, …ничего не знающих, ни о чём не заботящихся, хоть трава не расти, и только всей душой ушедших в любезное и ничтожнейшее занятие: кому — дороже всего на свете птицу на дудочку поймать, кому рыбу из воды вытащить, кому — зайца догнать… Какая коллекция людей, мёртвых и бездушных ко всему в течение десятков лет жизни, и зрячих только на какие-то пустяки и глупости!».

Оставляя на суд читателя это утверждение знаменитого критика, скажу только, что именно эти картины В. Г. Перова завоевали наибольшую популярность в народе, а особенно «Охотники на привале». Лично я, увидев в первый раз, сразу воспринял её как некую «охотничью икону». Мне много лет хотелось изобразить эту сцену с моим участием и запечатлеть её на фотографии. Я даже и роли распределил. Роль молодого, внимательно слушающего с восхищённым и удивлённым выражением лица охотника, на картине сидящего справа, на коленях, я отводил себе. Скептически ухмыляющимся в центре композиции должен был быть мой отец, а вот на роль старого, опытного рассказчика (который слева) не подбиралось никого.

…Прошло время, и ушел из жизни отец. Но здесь среди моих партнёров по охоте к роли рассказчика стал подходить мой тесть Г. Е. Казюлин, а на роль скептика — мой друг, охотник Николай Лыков. И вот обстоятельства свели нас на охоте. В августе 1973 года приехали мы втроём на Чумартовские болота. Тут Коля Лыков нам объявляет:

— У меня всего 5 патронов, я не успел зарядить.

— Ну, мы тебе ничем помочь на можем, у нас ружья другого калибра.

Утром охотились. Коля два раза пудельнул дуплетом, т. е. зря сжёг 4 патрона. Сели отдохнуть. Он говорит:

— Не знаю, что делать. Остался один патрон, и тот с крупной дробью. Может, пойти на трассу голосовать да домой ехать?

Я посоветовал:

— Подожди. Дед, наверное, уже устал, может, даст тебе своё ружьё.

Но Григорий Евдокимович заупрямился, сам пожелал продолжить охоту. Тут Коля махнул рукой и говорит:

— Э-э-эх, пойду с одним патроном! Вот увидите, что-нибудь попробую отчудить.

И ушёл на дальний край болота.

Примерно через полчаса мы услышали одинокий выстрел, по звуку я безошибочно узнал «голос» Колиного ружья. А минут через 20 появился и сам Николай. В правой руке он нёс что-то напоминавшее по силуэту утку, но таких размеров, до каких утки (по крайней мере, виденные нами до сих пор) не дорастают. Когда он приблизился, мы убедились, что это всё же утка (кряковой селезень), но размером с дикого гуся. Это был селезень-гигант, какие встречаются крайне редко. Естественно, посыпались вопросы о подробностях, а в ответ — рассказ взахлёб о том, как всё произошло:

— Дошёл я до того конца, до перемычки около посёлка. Тут понравился мне один плёсик красивый, уютный такой. От берега идёт густая высокая осока, а к середине становится ниже и реже. У противоположного берега такая же картина. Я решил через него пролезть. Только сделал первый шаг в воду, как из-под берега, из густой высокой осоки вот «оно» и поднялось. Вижу, вроде утка, но размеры! Я как-то остолбенел и несколько мгновений промедлил с выстрелом. Этого хватило, чтобы «оно» улетело метров на 20 с лишним. Мелькнула мысль: «Чего я стою-то?». Быстро закрыл силуэт птицы мушкой и нажал на спуск. Селезень шумно шлёпнулся в край травы у того берега, и — представляете! — с этого места от его падения поднялось штук 5 или 6 чирков, а мне стрелять нечем. Вот такие дела… Думаю, хорошо, что отпустил его подальше. Если бы сразу близко выстрелил, мог бы промазать: волнение было большое, а дробь на близком расстоянии узкой кучкой летит.

Слушая рассказ Николая, мы рассматривали селезня. Голова его была сплюснута не с боков, как у нормальных уток, а казалась, наоборот, сплюснутой сверху вниз за счёт того, что у него были надутые, полные щёки, как у толстячка. Клюв был очень широким, причём верхняя створка клюва была заметно шире нижней и выступала над ней по всему периметру (это заметно даже на фотографии, если присмотреться). В остальном по цвету клюва, лапок и оперения это был нормальный кряковый селезень.

Только в этот момент мне пришло в голову, что состав участников сегодняшней охоты как раз соответствует моей давнишней мысли сделать фотокомпозицию в подражание перовским «Охотникам на привале». Моих спутников долго уговаривать не пришлось. Проблема возникла в другом. У нас не было 4-го человека, который бы нажал на спуск фотоаппарата. Следовательно, нужно было снимать с автоспуска, но надёжно закрепить аппарат было не на чем: кругом болото, самые толстые ветви — это прутья лозняка. После долгих поисков нам удалось найти какую-то старую палку диаметром сантиметра три, не больше. Я воткнул её в рыхлую торфяную почву, закрепил при помощи портативной карманной струбцины фотоаппарат и попробовал несколько раз с закрытым объективом щёлкнуть автоспуском. На глаз было видно, что после нажатия аппарат смещается и покачивается, и избежать этого было практически невозможно. Оставалось надеяться на короткую выдержку. Я понимал, что резкость кадров будет невысокой, но сознавал, что подобный случай в смысле состава персонажей предоставится в следующий раз не скоро, поэтому решил снимать. В соответствии со своим замыслом и рассадил: слева — увлечённый рассказчик — Г. Е. Казюлин; в центре — слушатель-скептик — Н. И. Лыков; справа — внимательный слушатель — я. После того, как снял раза 3 или 4 нашу группу, уже с руки фотографировал отдельно натюрморт с ружьями и дичью, который в композиции картины находится на переднем плане. У Перова там видно два ружья и три штуки дичи: зайца-русака и двух тетеревов (петуха и курочку).

На нашей фотографии, которая действительно получилось не очень резкой, видны три ружья и несколько штук дичи. Хорошо, чётко виден гигант-селезень и около него светлые пятнышки — это тоже дичь. Но на отдельной фотографии-натюрморте хорошо видны описанные мной особенности строения головы и клюва селезня, а также можно легко сосчитать всех 11 добытых нами птиц. Пусть они и помельче (кроме селезня), чем у перовских охотников, но — одиннадцать! Так что мы перед ними в грязь лицом не ударили. Не знаю, будет ли это чётко видно в полиграфическом воспроизведении фотографии, но надеюсь.

Вот так осуществилась моя многолетняя мечта сделать своих «Охотников на привале».

В.В.Каледин