Стрелок-радист ночного бомбардировщика

Продолжение. Начало в № 12, 13, 14.

Андрей Федорович Редюшев — стрелок-радист бомбардировщика Ил-4. Участвовал в 47 боевых вылетах. Награды: ордена Отечественной войны 1 и 2 степени, медали «За взятие Кенигсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», «За победу над Японией».

С августа 1956 года по август 1994 года работал во ВНИИЭФ. Награжден орденом «Знак Почета». С 1994 года пенсионер.

ВОЙНА С ЯПОНИЕЙ

— Была еще и вторая Победа — над японскими милитаристами. Союзнический долг выполняли.

В июле 1945 года 10 экипажей нашего полка оправили в командировку на Дальний Восток для передачи боевого опыта и на «усиление». Кто за старшего был, не помню, два героя Советского Союза, один из них майор Титов.

Полетели пассажирами на «Дугласе». Добирались почти две недели. Первая посадка в Монино. В первую очередь нас отвели в столовую, а потом развели по комнатам. Летчиков и штурманов — в одну, стрелков — в другую. Когда опять собрались вместе, летчики и штурманы ругаются: «Мы думали, что на парад летим, а оказывается -… в Свердловск». Из-за отказа двигателя сели в Казани, на заводском аэродроме. Заводская бригада отремонтировала быстро, но наступил вечер. Облетали на следующий день и отправились дальше. В Свердловске сели на военный аэродром, примыкающий к «Кольцово». Запомнилось огромное количество «Аэрокобр». На три дня нас задержали в Хабаровске — из-за непогоды. И когда прилетели в Ворошилово-Уссурийск, местный командир дивизии стал над нами подтрунивать: «Из-за мирной непогоды опоздали». Потом эта погода ему в первом же вылете аукнулась…

В полк мы вошли отдельной эскадрильей. Может, поэтому номер полка в памяти и не сохранился.

Каких-то специальных занятий по передаче боевого опыта не было. Опыт передавали в «неформальной обстановке», учили работать в ночном полете на ощупь, рассказывали нештатные ситуации.

Очень удивило нас в дальневосточном полку большое число женщин. В нашем 5-м гвардейском полку женщины были — служили связистками, официантками, прачками, две медсестры. А здесь женщины — буквально на половине всех технических должностей.

Командование наше базировались в Ворошилово-Уссурийске. А аэродром находился в сотне километров, возле деревни Кокшаровка, на середине пути между Ворошилово-Уссурийском и Владивостоком.

Война с Японией для нас началась в 1.15 по московскому времени. В Москве война Японии была объявлена на 15 минут раньше. В наш первый боевой вылет на Дальневосточном фронте мы взлетели на Харбин в хорошую погоду, но «на хвост» нам уже села гроза.

Харбин был без какой-либо светомаскировки, весь сиял. После Европы непривычно было. В тот вылет ходили мы на железнодорожный узел.

Здесь, на Дальнем Востоке, нас впервые на боевые задания сопровождали истребители. В воздухе встреч с японцами не было, но зенитки нас обстреливали.

Первый вылет дальневосточного полка из-за грозы сопровождался большими потерями. На обратном пути самолеты попали в грозовой фронт. Все наши 10 «западников» вернулись благополучно, а местных попадало немало, у них не было опыта пролета через грозу.

В эту войну мы уже летали днем и только строем. Я участвовал в 9 вылетах.

Условия для полетов очень сложные. Наша взлетно-посадочная полоса располагалась между сопок. Погода очень капризная — часто плотные туманы накатывали.

Однажды такой туман нас от беды и позора спас. Неожиданно надвинулся, и мы взлететь в назначенное время не смогли. С открытых аэродромов подняли самолеты соседней дивизии. Оказалось, что наши наземные части и без поддержки с воздуха уже преодолели сопротивление японцев и захватили район цели. И массированный бомбовой удар пришелся по своим… Может, сами наземники не успели сообщить о своем успехе, или их корректировка в штаб еще не дошла. Не знаю. Но, как нам рассказывали, командир и штурман дивизии в вылете участвовали, их и признали виноватыми — наземные себя обозначали цветными ракетами, но ведущие то ли не увидели ракет, то ли решили, что японцы разгадали шифры (такое бывало) и вводят их в заблуждение. Можно только гадать.

Наказание очень крутое было, слухи ходили, что комдива и штурмана дивизии приговорили под горячую руку к расстрелу. Но точно не знаю. В оправдание можно было бы сказать, что не было у них боевого опыта, а он кровью приобретался.

С территории СССР мы перелетели в Корею, на аэродром на берегу моря. Канко — по-русски, Хамхынг — по-корейски.

Приземлились на аэродроме, но оказалось, что батальон обслуживания и полковые тылы отстали, застряли где-то на железной дороге. Прибыли они только на следующий день. И был у нас целый день свободы. На территории аэродрома оказалось несколько больших, неохраняемых, не уничтоженных и не разграбленных складов. И двери настежь. Японцы так запугали корейцев, что они опасались заходить на территорию даже опустевшего аэродрома.

Мы с Валькой пошли посмотреть. Первый склад — вещевой. Форма, снаряжение, рулоны ткани. Я Вальку спрашиваю: «Нам нужны тряпки?» — «Не-е, не нужны».

Другой склад — оружейный. Штабелями лежали ящики с винтовками, патронами, гранатами. Мы взяли ящик гранат, пошли на берег моря и все гранаты в море побросали. Гранаты — банка с ручкой, взрыватель вкручивается в ручку, и надо ее торцом стукнуть обо что-нибудь твердое. Как искры посыпались — бросай.

На следующий день решили мы все-таки по куску материи взять, а возле склада уже наш часовой с винтовкой стоит — порядок блюдет.

На аэродроме японские истребители стояли, в целости и сохранности. По ним мы полазили из любопытства. Сейчас иногда говорят, что у японцев парашютов не было. Но я запомнил, что пилотские сиденья у них были такие же, как и у нас — чашкой. Значит, парашюты у них были.

На аэродроме было разбросано много заполненных бочек. Командир полка по-умному поступил. Сразу по прилете собрал нас всех и сказал: «В бочках древесный спирт. У японцев истребители на спирту летают. Пить его нельзя — помрете или ослепнете. Лучше к этим бочкам не подходите». Из любопытства мы все равно проверили. Открыли бочку, понюхали — спирт, налили в посудину, прозрачный — спирт, подожгли, синим горит — спирт. Но привыкли доверять командиру.

Через некоторое время на этом аэродроме человек 80 пострадало — на свадьбе техника-лейтенанта. В том числе и жених с невестой. Жених еще и уговаривал: «Это нас комиссар с командиром пугают. Можно этот спирт пить, вот мы вчера с невестой проверили, а сегодня зрячие»… Кто помер, а кто вовремя сообразил два пальца в рот да воды побольше пить — выжил, но ослеп. Ужасная история…

Корея и Польша — ничего похожего. Корейцы — нищие были, под японцами намучились, нас добро встречали, как друзей. Не то, что в Польше. Недели две-три мы там были.

На этом же аэродроме произошел странный инцидент. Что я сам видел. Однажды над нашим аэродромом закружил американский Б-29. Непонятно, что ему нужно было. По тревоге были подняты два Як-9. Они ему показывали необходимость посадки, но он вел себя странно, и, как они ни старались приземлить нарушителя, ничего не получилось. Тогда один из наших очередью повредил самолету мотор, и американцы тут же сели на наш аэродром. Экипаж вылез, но остался у самолета. Часа два к ним никто не подходил. Потом подъехала машина с нашим офицером, «гости» в нее погрузились и уехали в штаб.

Через небольшое время, примерно через час, приземлилась вторая «крепость», забрала экипаж и какие-то приборы и улетела. А поврежденная «крепость» осталось у нас.

Мы по самолету целый день лазили — любопытство профессиональное, у нас таких громадин не было. На следующий день у Б-29 уже стоял часовой и никого не подпускал, а еще через день на автобусе и на «Дугласе» прибыла большая комиссия. Они два дня мерили, фотографировали, что-то снимали…

В 1947 году мы с приятелем попали в Монино, и там я увидел Б-29. «А что здесь делает Б-29? — спросил я. «Да это не Б-29, это наш Ту-4», — получил ответ.

Дополнение

Объяснение эпизоду с В-29 мы нашли в книге И. И. Цапова «Жизнь на небе и на земле». М. ООО «Дельта НБ», 2004, стр.137−138:

«…К моменту окончания советской-японской войны армия США уже более двух лет вела боевые действия против Японии. В этой войне американские военнослужащие попадали в плен. Один из лагерей военнопленных армии США располагался на территории Северной Кореи в районе Канко. При этом американцы знали его расположение и для поддержки военнопленных с боевых самолетов Б-29 сбрасывали контейнеры с продуктами, одеждой и предметами первой необходимости. Полеты проводились по согласованию МИД СССР и США. После 3 сентября 1945 года был подписан договор о разделении зон ответственности на Северную и Южную Корею, проходящую по 38 параллели. При этом лагерь американских военнопленных, оказался в нашей зоне. Вопрос о наведении соответствующего порядка в режимах полетов авиации в зонах находился в стадии согласования. Американцы, как ни в чем не бывало, даже не информируя нас о времени, высоте и маршруте продолжали летать. Наши попытки навести какой-то порядок в этих полетах к положительному результату не приводили. Б-29 продолжали летать. Принудить их к посадке мирными средствами не удавалось.

Командир полка Савченко собрал «военный совет» в составе начальника штаба полка, замполита и меня. Мы пришли к выводу, что надо действовать по закону. Если самолет не выполняет требования, то его нужно попугать открытием огня.

При очередном пролете Б-29 мы передали на борт дежурного истребителя такую команду. Летчик нашего самолета Як-9М старший лейтенант Филимонов после выполнения всех формальностей открыл огонь и попал по правому крайнему двигателю. Двигатель загорелся. Из «Летающей сверхкрепости» на парашютах выпрыгнуло восемь человек. Командир корабля с ходу, поперек полосы произвел посадку подбитого самолета на соседний аэродром Канко.

Об инциденте доложили по команде. Через два дня на аэродром Канко прибыла американская комиссия. Осмотрев самолет, комиссия приняла решение самолет не ремонтировать. Разбирать и перевозить его по частям было тоже накладно и американцы решили его бросить.

Этот самолет был перевезен в Москву и стал прототипом для наших конструкторов при проектировании бомбардировщика Ту-4…»

Игорь Жидов и Алексей Валяев-Зайцев

Окончание следует.