Военнопленные

Военнопленные
Воспоминания и дневник 1941−1945
Продолжение. Начало в № 25

Это подлинный дневник, писанный мной в германском плену, невзирая на запреты и обыски. Писался он карандашом на листках бумаги из цементных мешков.
А. Некипелый

Страсбург. Эльзас
12 октября 1942 г. — 7 января 1943 г.

12 октября 1942 г.

Приехали в город Страсбург на бумажную фабрику. Вот здесь-то дадут нам жару — лес поступает вагонами, выгружается с барж на канале, работа тяжелая…

13 октября 1942 г.

Работал в цехе на очистке бревен от коры — машиной и вручную. Сплошной шум и сквозняки…

18 октября 1942 г.

Воскресенье. Идет дождь. Все работают, кроме нашей смены. Дали ботинки, мыло, щелочь. Постирал белье, починил. Работа тяжелая. Рано встаем, поздно ложимся. Перед сном обязательно всем надо возле колонки мыть ноги. Все ложатся на нарах так, чтобы голые пятки видно было наружу. У кого ноги не мытые, того дежурный немец сгонял с постели и гнал к колонке мыть ноги. Весь день на ногах. Начальство плохое. Конвой гражданский, все время подгоняют. Питание: завтрак — хлеб 200 грамм, кофе, обед — суп и колбаса (через день), ужин — хлеб 200 грамм, суп и кофе.
Меня сильно просквозило, болят уши. Завтра пойду в госпиталь, если немцы отпустят. Там немного отдохну, если оставят. Здесь долго не выдержу.

19 октября 1942 г.

Проработал два часа до завтрака. После отправился в госпиталь пешком с конвоиром. Шел дождь. Когда вышли на мост через канал, обернулся я назад, поглядел на штабеля леса и фабричные трубы, подумал: «Чтоб ты все загорелось, не вернуться бы сюда назад, в это пекло…"
После осмотра меня оставили в госпитале, отправили в карантин. Настала другая жизнь…

23 октября 1942 г.

Главным врачом госпиталя для русских военнопленных является врач-чех, фамилия Широкий. Он был врачом в госпитале для французских военнопленных в Виллингене, где я был перед Гейбергом. Он таки выполнил свое обещание организовать госпиталь для русских военнопленных. Здесь еще есть корпус для пленных индусов. После бани перешел с карантина в хирургическое отделение. Встретил земляка Ивана Вергуна с Нехворощи. Погода плохая. Хоть впроголодь, зато сухо и спокойно.

27 октября 1942 г.

Получил две пачки махорки (кременчугской), паек с Мюльхаузена. В конце месяца махорка в ходу.

4 ноября 1942 г.

Нашел земляка со своего села — Каротича Ивана. Поговорил с ним — как дома побывал! Сейчас его родители живут в селе Гриньки Семеновского района Полтавской области, после того, как их «раскуркулили».

6 ноября 1942 г.

Была баня. Дни провожу в «курилке», где тепло и можно услышать много фронтовых рассказов. Больные — большей частью пленные из Крыма (Севастополь, Керчь), есть с Западного фронта (Ржев). Вот один из рассказов.

Парень очень высокого роста, до двух метров.

— Меня оставили в засаде с ручным пулеметом. Я сам сельский, неграмотный, писать и читать не умею. Получилось так, что все отступили, мне не сообщили, а тут внезапно появились немцы. Патронов не было. Я встал и, взяв пулемет за ствол, стал размахивать им, не подпуская немцев. Офицер приказал им взять меня живым. Все стали смеяться с моего роста, набрасывались, но я отмахивался. Потом они всей гурьбой набросились на меня.

Катюша

Совсем маленькая обыкновенная комнатка с высоким потолком и двумя большими окнами, в которые можно наблюдать внешний мир. Из окна видишь перед собой большой иностранный город Страсбург. Внизу, за проволокой, — человек в каске с ружьем за плечом — часовой. Но не это привлекает сюда посетителей. В этой маленькой комнатке, носящей название «курилка», есть небольшая теплая батарейка, которая привлекает сюда людей, убегающих из палат госпиталя, где царит невозможный холод. И каждый день, с раннего утра до позднего вечера, комнатка полна людьми. Они уходят отсюда на несколько минут, чтобы получить свою порцию супа и скудную пайку хлеба. Комнатка влечет к себе людей. Здесь можно услышать какую-нибудь новость, анекдот, рассказы о прошлых фронтовых боях и эпизодах фронтовой жизни или спор о прошлой и будущей жизни.

Сегодня здесь особенная оживленность. Только что получили махорку — и «курилка» полна табачного дыма. Все шумят, говорят наперебой, смеются. Крутят цигарки потолще, дым крутится над головами, расползается синим туманом, колышется волнами, поднимаясь вверх, к потолку. Наша махорка, с Украины, Прилуки. Кто-то в углу затянул знакомую песенку:

Эх, махорочка-махорка
Породнились мы с тобой…

Эту песню когда-то пели в строю, весело отбивая шаг, у входа в деревню, возвращаясь с учебных занятий. Пели когда-то, а теперь… и не один тяжело вздохнул, вспоминая прошлое.

Серебристо-сизыми тучами дым носился по комнатке, карабкался вверх, беспощадно бился о стекла окон и, не находя выхода, залазил в нос и глаза, но никто не обращал на это внимание, а еще больше втягивали его в себя — «и дым Отечества нам сладок и приятен!!!».

Это все поднимало настроение, отгоняло тоску и мысли о тяжести жизни, тянуло на воспоминания.

И они, бывшие бойцы далекого фронта, с горестью и сожалением вспоминали свои боевые дни и дни отступления.

— Да, — вспоминает лейтенант-зенитчик, — окончив военное училище в 1939 году, я был в Финляндии, после в Кронштадте. В эту войну был под Ржевом, бродили по лесам, пока не попал в плен. Ранен в ногу. Он показывает раненую ногу. Его рассказ слушали внимательно, расспрашивали подробности.

Когда лейтенант закончил рассказ, другие (а их было очень много) наперебой стали рассказывать о Крымском фронте.

— Я был в Севастополе, — рассказывает молодой белявый парень, боец-пулеметчик. — Долго держали оборону, героически сражались моряки, но сдали город, отступили под сильным нажимом немцев. Эх! Такую крепость сдали!

— А в Керчи! — наперебой говорят другие. Сколько было там войск, техники, но снова — отступить! Все было продано. Много погибло на переправе. С самолетов бомбил немец, прижал всех к морю — куда денешься! Все в плен попали…

— А слышали, ребята, о нашей боевой «Катюше»? Здорово давала она немцам жару! По 72 снаряда пускала сразу, сжигала все. Неуловима была.

— Говорили немцы, что оженят своего «Ванюшу» на нашей «Катюше». Свой шестиствольный миномет они звали «Ванюшей».

— А «Маша» наша также хорошо гремела. Бойцы давали название своему оружию с наших имен.

Вспоминали и курили, курили и слушали. Одни выходили, другие входили, а слушать было что — каждый вспоминал, каждый хотел рассказать что-то свое. В разговоре быстрее проходит время, становится легче на сердце, если высказать свое, наболевшее. Вертели цигарки, докуривали до самых губ и снова вертели (есть махорка — кури!).

— Слушай, друг, дай «Катюшу» прикурить цигарку, — обратился к соседу пожилой мужчина с усами. И сосед вынул из кармана железную трубку с шнуром, что загорался от кремня-кресала.

— Пожалуйста! Своих рук мастерство.

И тут все вспомнили, как на фронте многие имели такие фитили. Даже среди генералов были. Едет, было, в машине и «крешет» камнем, добывая огонь. Спички были дефицитным товаром.

— Да, имя Катюши стало популярным у нас. Пели песни о ней дома, и на фронте не забывали ее, любимую.

— А у меня дома осталась жена, тоже Катюша. Хорошей подругой была она. Любили мы друг друга. Любила она петь «Катюшу». Хорошим, чистым голосом. А теперь не знаю, что с ней там, жива ли она…

— Ребята! Споем мы песню, веселую песню о нашей Катюше. Вспомним наших жен и девушек, разгоним тоску, а они там вспомнят о нас.

И лейтенант-зенитчик, сказавший эти слова, молодым чистым голосом запел:

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой…
Дружные голоса подхватили песню.
Выходила на берег Катюша,
На высокий, на берег крутой…

Отчетливо звучала песня, струя веселости пронизала всех. Не один оставил далеко на Родине жену или девушку по имени Катюша. А сколько еще ласковых имен припоминает каждый. Припоминают, а черная полоса тревоги охватывает сердце. Как она там? Что с ней?..

Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.
Ох! Ты песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед
И бойцу на дальней пограничной
От Катюши передай привет!
Пусть он вспомнит девушку простую,
Пусть услышит, как она поет,
Пусть он землю бережет родную,
А любовь Катюша сбережет.

Закончилась песня. Последние ноты унесли с собой в безграничное пространство памяти воспоминания о прошлом. А глубоко в сердце тлела искра радости будущих встреч.

Стемнело. В окно были видны лишь мелькающие огни чужого города Страсбурга. Комнатка-курилка не пустела. Далеко от Родины, забытые и голодные, в этой комнате госпиталя собираются больные и выздоравливающие военные. Здесь встречаются друзья, чтобы вспомнить прошлую жизнь, развеселиться и хотя бы на минуту позабыть о тяжести жизни в плену, о страданиях, которые принесла миру эта проклятая война…

7 ноября 1942 г.

Слухи о победных наступлениях Красной Армии. Слухи о прибавке пищи больным. Купил тетрадь, иголку и бутылку лимонада. Вечером в «курилке» в темноте пели, рассказывали анекдоты, эпизоды войны.

8 ноября 1942 г.

Сегодня день рождения отца. Жив ли он? Увижу ли его еще? …Сменял ботинки, дал додачи пачку махорки и полпайки хлеба. Пачка махорки ценится за две пайки хлеба.

10 ноября 1942 г.

Прибавили пищи. Утром - чай и молоко, обед — хлеб и суп. В четверг и воскресенье на второе в обед дают картошку с подливой. Я, как цинготный, получаю соленый салат. Потихоньку живем. Рисую в альбоме. Раз в неделю хожу к польскому врачу Майеру с болью в ушах. Слухи о неудачах немцев в Африке. В Страсбурге часто ночью тревоги. Летают английские и американские самолеты, бомбят немецкие города.

17 ноября 1942 г.

Третий день хирургия находится в карантине. Сидим как в тюрьме. Пищу приносят в палаты. Эти дни у меня каждый день есть «лишняя» полпайки хлеба — продал солдатам за две пайки хлеба. Сегодня забрал последние полпайки. Рисую картинки. Рисовал с натуры Коротича Ивана. Читал газеты для пленных «Клич» и «Нова Добба» (на украинском языке). Когда же окончится война? Говорят и пишут в газетах по-разному. Какое будущее?

18 ноября 1942 г.

Спал хорошо. Сегодня выпал первый снег. Пришла зима. Гибнет наш брат на фронте и в лагерях. Наверно, пробуду в госпитале всю зиму.

19 ноября 1942 г.

Сегодня и холодно, и голодно. Батареи холодные. Молока не дали, хлеб сладкий. На обед дали тушеной капусты по маленькому черпачку и по две ложки второго — сваренный припорченный сладкий хлеб. Все в обиде… Болят десны, болит ухо, чувствую себя слабо.

25 ноября 1942 г.

Карантин закончился. В понедельник была баня и дезинфекция. В ночь на понедельник недалеко бомбили английские самолеты. Коротича, Поскребышева и других перевели в палату № 4. Там тепло. Утром снег, мороз. Выменял за махорку вещмешок, починил пиджак.

1 декабря 1942 г.

Вторник. Сегодня ровно три года, как я уехал из дому. 1 декабря 1939 года дождливым утром, я с товарищами из родного села на подводе в сопровождении отца выехал в военкомат в Глобино. Провожала со слезами мать, дедушка Василий, сестра Вера. Из Глобино отправили в армию, поездом поехали в Белоруссию. Служил в Полоцке, в прожекторной роте до 20 апреля 1940 г., потом — Жлобино, лагерь «Большевик» близ Бобруйска. Участвовал в походе в Литву и Латвию. Возвращение в Бобруйск, зимние квартиры в Жлобино — 27 декабря 1940 г. присвоили звание младшего сержанта. 29 января 1941 г. отъезд в Западную Белоруссию, служба в городе Беловежа до самой войны в в/ч 2809. Мысли уже были о доме, осенью демобилизовался бы. Но… война!
Заслон немцев на речке Щара близ Слонима. Тысячи с окружения попали в плен.
Начались скитания по лагерям, холод, голод, нужда, тяжелая работа, истощение. Зимой 1942 чуть было не попрощался с белым светом. Госпиталь в Мутциге, работа на заводе в Мюльхаузене, потом Страсбург…
Все эти дни списываю грамматику немецкого языка. Сегодня играл в карты («очко») проиграл 20 пфеннигов. Многих выписали в палату № 4, а оттуда на работу. Дружбу веду с Алексеем Чекурко, пожилым человеком с Одессы. Можно только догадываться, кем он был…

3 декабря 1942 г.

Вчера 14 человек, в том числе и меня перевели в палату № 3. Здесь тепло. Собрали деньги на махорку по 1,25. С Коротичем взяли за полпайки хлеба сваренных лушпаек (очистков) тыквы и брюквы. Сегодня отдали по четвертушке. До обеда сучил с бинта нитки. Обед — пол-литра супа с тыквой, картошка и капуста, хлеб сладкий, на 4 человека буханка. Ночью была тревога — пролетали самолеты.
На фронтах — наступление Красной Армии в низовьях Дона и от Сталинграда. Немцы пишут о тяжелых оборонительных боях… С работ прибывает в госпиталь много больных. Боль в ушах утихла, чирьи на голове, сухая мозоль на правой ноге…

5 декабря 1942 г.

Вчера уехали в Баден-Баден (лагерь № 326) Коротич, Поскребышев, Нетудыхатко и другие. Стало скучновато. Снова сильно болит левое ухо. Был на перевязке. Стирал белье. Получили махорку.
На фронте взят Харьков, бои под Ростовом.

8 декабря 1942 г.

Днем и ночью — тревоги. Позавчера бомбили город, загорелся объект. В субботу и воскресенье играл в «очко». Проиграл пачку махорки, выиграл 1,35 марки. Был в бане. Боль в ушах стала меньше, болят чирьи на голове. Вчера пошил теплые рукавички.

17 декабря 2004 г.

Каждый день рисую вместе с Михаилом Ткаченко. Получаются хорошие картинки. После обеда делаем прогулки. Многих выписывают на работу. Вергуна выписали в 4 палату. Скоро, наверное, выпишут и меня. Уши успокоились, чирьи прошли. Дают белый хлеб на четверых, суп стал лучше, давали мясо лисицы. Купил крем (25 пфеннингов). Позавчера моей сестре исполнилось 19 лет. Где она? Дома или где-то в Германии?

22 декабря 1942 г.

Вчера перевели меня в палату № 4. Скоро выпишут на работу. Подходят праздники — Рождество. Зачитывали приказ, чтобы военнопленные не принимали подарков от гражданских, и об осуждении на 10 лет одного французского пленного за агитацию среди пленных.
Эти дни переписывал фельдшеру Сашке конспект по медицине. Он давал за это суп. В воскресенье продал нож за пайку хлеба, купил соль, консервы. Хорошо поел. Был в бане.
Вчера нарисовал в альбоме портрет Пушкина. Днем и ночью была тревога. В субботу Миша побрил мне голову. Чипурко не дает унывать, поднимает всем настроение — скоро будем дома.

24 декабря 1942 г.

Вчера хирургия была в дезинфекции и в бане. Переписываю фельдшеру конспекты…

25 декабря 1942 г.

Вчера лег спать поздно. В корпусе поляков, что напротив, была елка. Индусам тоже устроили праздник — готовили им их пищу. Сегодня Рождество — католическое. Утром попил чаю. Уборщик принес от фельдшера вчерашний, холодный суп. Поел суп, получили хлеб. До обеда писал конспекты. В обед ел хлеб и суп, вечером суп с брюквой, картошкой и крупой. Ужин дают в 4 часа. Во двор не выпускают. Хотел кому-нибудь продать портрет Пушкина, но, наверное, пусть пока лежит. Скоро выпишут на работу. Куда? Куда погонят, туда и пойдешь. Томительные полуголодные дни. Все чего-то ожидаешь, а сердце как камень. Сны путаные. Про фронт не слышно ничего, глухо. Надежды… Ожидания…