Моё военное детство

Наше село Поя в Лукояновском районе Нижегородской области было большое, красивое, все в садах. Люди жили здесь мастеровые, работящие. У каждого дома был сарай-мастерская, где работали наши деды и отцы: делали сани, телеги, колеса, а перед войной — тачанки. Но это было зимой, а летом все трудились на колхозных полях, благо земли вокруг были очень плодородные (чернозем)…

С холма видны голубые квадраты цветущего льна, желтеющие, уходящие далеко-далеко поля ржи и пшеницы. Рожь была такой густой и высокой, что виднелась лишь голова лошади, когда кто-то ехал по дороге. Собирали по 40 ц зерна, что в наших местах было очень неплохим урожаем. Улицы села освещались электричеством: работала небольшая электростанция. Строили новые дома вместо старых, пришедших в негодность. Был детский сад, горячие завтраки — уже в 1935 году — и пионерский лагерь. А какие праздники урожая устраивали после уборки полей! С красным флагом шла впереди ударница труда, а рядом несли сноп пшеницы в красном кумаче. Все радостные, веселые, и мы, ребятишки, гордились нашими родителями. Вот так было, пока не наступил черный день.

О военных годах

День 22 июня 1941 года был солнечным, теплым. И вдруг прозвучало страшное слово «война». У нашего дома собрались и стар и млад. Все были хмурые, озабоченные. Мы с тревогой прислушивались к разговорам взрослых. Уже вечером по селу раздавался плач то в одном доме, то в другом — это принесли повестки о мобилизации. Сначала забирали молодых людей, а в июле дошла очередь и до нашего отца — Ивана Алексеевича Катраева. Ему только-только исполнилось 40 лет. Нас же было 5 детей: 3 девочки и 2 мальчика. Старшей — Лиде — было 14 лет, мне — Марии — 11 лет, маленькому Коле — 4 года. Наступил день отправки отца в район, где формировался отряд. Повезли их, несколько человек такого же возраста, на телеге. До сих пор у меня в глазах стоит ужасная картина — едет телега с нашими отцами, и сзади бежим мы, дети, до тех пор, пока телега не скрылась из вида. Что же чувствовал наш отец, видя это и слыша наш плач и крики! Отправили их в Дзержинск, а потом в Подмосковье, где проходила учеба на связистов. Прислал нам отец всего 4 письма-треугольничка, полные беспокойства и тревоги за нас. В каждом письме он писал, чтобы всемерно помогали матери и старались хорошо учиться. (Все это мы выполнили, напишу об этом позднее). Маме — Надежде Андреевне — было 37 лет. И начались суровые дни военной поры. Вся домашняя работа легла на нас, нам не надо было напоминать, что делать, мы и так все делали. Мама с утра и до ночи работала в колхозе: пахала, косила, стоговала (она это делала очень хорошо). Мы с Лидой тоже стали работать — жали, ночами молотили, потом на полях. И не только мы, все дети из каждого дома. Ведь в каждой семье было по 5−6 детей, и выходили мы на работу все, кто способен был что-то делать. Нужно было выработать 300 трудодней — это был закон. А на них ничего не давали, ни грамма зерна. Помню — дали стакан меду, т. е. по чайной ложечке каждому. Правда, давали солому, которую мама запаривала для коровы. Корову мы старались всячески сохранить, иначе бы не выжили. А в декабре пришло известие о том, что наш отец пропал без вести. Это нас глубоко потрясло, горе было безмерно. Что делать, как жить нам? Надо было чем-то топить, чтобы не замерзнуть зимой. Делали такие фургоны на тачках и ездили за 8 км за хвойными иголками, ими топили печку. Делали кизяки из соломы и навоза, сушили их и топили печку. Мама, чтобы мы не ревели в 5 голосов, уходила во двор и там плакала, обняв корову, та ее внимательно слушала. Однажды ей дали быков, чтобы поехать в лес за дровами. В овраге быки свалили воз, и ей пришлось опять все складывать. Вот уже 11 часов вечера, а ее все нет. Мы в отчаянном положении — куда идти, кого спрашивать, почему ее нет? Наконец-то, в 12-м часу слышим, что она подъехала. Уж так мы обрадовались! Смертельно уставшая, распрягла быков и повела их на скотный двор; они голодные и еле доехали. В то время было очень много волков, которые свободно забегали в село. Вечерами на улицах — ни души, лишь скудные огоньки коптилок на бензине освещали окна домов. У этих коптилок мы и уроки делали, и вязали носки и варежки для отправки на фронт. Все было для фронта: весь урожай с полей, все овощи и все- все, что было во дворах. Молока надо было отдать 300 литров, яиц, картошки с каждого двора. Да еще военные займы. Где было взять денег на займы? Мы же почти разутые, раздетые. Все, что было можно перешить, уже перешито. Единственной радостью для мамы была наша хорошая учеба, мы очень старались, и оценки были отличными и хорошими. Приходя с родительского собрания, она рассказывала, что нас хвалили. В школе делали елки, даже с подарками — в виде булочки. Но и это было прекрасным подарком, т.к. мы жили тем, что росло на участке и в огороде. Хлеб пекли из картошки, его невозможно было есть изо дня в день. Картошка во всех видах: круглая, чищеная и в мундире. Огурцы, капуста, пареная брюква и свекла — наша еда. А овечек, которые у нас были, продавали, чтобы кое-как нас одеть. Сажали сахарную свеклу, которую парили в печке, потом сушили, это и были конфеты для нас. А сушеную морковь заваривали и пили как чай.

И болели же мы! Наш маленький Коля был весь в коросте, его лицо было сплошной маской из болячек. Завязывали ему руки, чтобы он не раздирал лицо. Одна бабушка сварила из трав мазь, и короста стала постепенно проходить. Ира — наша сестренка — следила за домом, ведь мы все работали. Недалеко от села, метрах в 400, — железная дорога. По ней шли и шли поезда, с солдатами — на фронт, санитарные поезда — с ранеными. Через мост поезда ехали медленно, и мы успевали передать медсестрам бутылки с молоком, букеты луговых цветов. Помню, привезли со станции женщин из блокадного Ленинграда. Это были скелеты, обтянутые кожей. В дома вносили их на руках, они не могли сами идти. Надо отдать должное колхозу, он выдавал блокадникам сколько-то молока, мяса, муки. И жители села старались дать, что у них было: молока, яиц. Стали женщины поправляться, вставать на ноги. Когда блокада окончилась, уехали. Писали долго письма с благодарностью жителям села. Многое приходит на память, но как все работали, никто не жаловался!

Через наше село шли и ехали тысячи эвакуированных. Некоторые останавливались в селе на некоторое время, работали. Так стала работать врачом женщина-еврейка, очень опытная. Она меня спасла от неминуемой гибели. У меня была флегмона, на руках, на ногах, на теле были огромные гнойники. Врач приходила к нам и лечила меня, я была лежачая и не могла ходить от боли в ногах. И она меня вылечила!

Осенью 1943 года старшая сестра Лида поступила в строительный институт. Каникул у нее не было, их отправляли восстанавливать Сталинград и Севастополь, которые были уже освобождены. Училась она очень хорошо, на стипендию и жила, и одевалась. Как мы ей могли помочь? Так и училась она без всякой помощи.

Хочется еще написать, что, несмотря на огромные трудности, поля вспахивали, засевали. И убирали очень хороший урожай, ни одно поле не осталось неубранным. Все это делали наши матери и мы. Даже наша бабушка, уже старенькая, работала с нами. Участки приусадебные вспахивали плугом, в который впрягались по 10−12 человек. Дедушка шел за плугом. Успевали за день вспахать 2 участка, это было очень тяжело. Бабушка несколько раз в упряжке падала, но вставала и упорно тянула вместе с нами.

Мамины родные

У мамы погиб на фронте брат Алексей, ему было 33 года. Два брата вернулись с фронта, один умер после войны очень быстро.

Со стороны отца на фронте были, кроме него, еще два брата. Младший брат с 1908 года, погиб в 1942 году. Посреди села высится обелиск, на котором золотом написаны фамилии погибших. Большинство фамилий Катраевы: в селе половина жителей — Катраевы.

На церкви, стоящей на самом высоком месте, находился пункт слежения за пролетавшими самолетами. И вдруг однажды, это было необычно для всех, раздался звук сирены, испугавший так, что все стали прятаться. Оказывается, заблудился немецкий самолет-разведчик. У него кончилось горючее, и самолет рухнул на землю. Летчик остался жив, оказался в окружении людей. Только озирался и повторял: «Матка, прости». Женщины кричали ему: «Убийца! Убийца!», но не били. Потом его увезли в район.

Много всего было в эти детские военные годы. Мы уже подросли, были помощниками маме. Ей говорили: «Что ты мучаешься, пусть девчонки работают, а не учатся». Но наша мудрая мама, видя наши успехи в учебе и большое желание учиться дальше, выполняла наказ отца — пусть дети учатся. Так оно и было.

Вот наступил желанный день Победы. Живые возвращались домой. Для нас же это был и радостный, и печальный день. Сколько слез было пролито нами! И мама всю жизнь ждала отца, надеясь на чудо. А память осталась: мы бежим за телегой, увозящей отца. А он смотрит на нас, орущих и плачущих, со слезами на глазах, прощаясь с нами. И навсегда. Последний треугольник от него был написан в дороге, ехали на калининское направление. Мама осталась вдовой с пятью детьми. Худая, оборванная, отдавшая всю себя нам.

Наступил голодный 1946 год. Ничего не уродилось ни в полях, ни на огородах. Нищих было очень много, но мы могли им подать. Картошку чистили так, чтобы осталась тонкая верхушка с глазками — для посадки весной. Люди стали уезжать из села, кто куда: на Урал, в Среднюю Азию, в Сибирь (там они и остались жить). Следующий год, 1947, был урожайным. Отменили карточки, у кого они были. Стало полегче, но не нам.

Теперь — о семье мужа, Геннадия Семеновича Вашуркова. Война застала их в Горьком. Ну и хватили они лиха! Семья у них была большая. Отца тоже взяли, он был после учебы механиком на военном аэродроме. Мать, Елена Александровна, сутками дежурила в госпитале. Она тоже после учебы работала медсестрой. Во время подготовки самолета к полету отец был исковеркан пропеллером. Остался жив, но каким калекой! Без ноги, а пробитую голову закрывала толстая шапочка. Только кожа и волосы защищали мозг. Долго он лежал в госпитале. И, к удивлению врачей, остался жив. Умер в 66 лет.

Много можно писать о тяготах их семьи. Трудно вспоминать все это.

Послесловие

Прошли годы. Все мы уже очень пожилые люди. Но все мы честно и добросовестно трудились всю жизнь. Сестра Лида успешно окончила строительный институт и работала сначала в Красноярске, потом в Свердловске и в Челябинске. Потом перевели ее с семьей сюда, в наш город. Умерла в 1997 году. Ушла из жизни — благородный, скромный, тактичный, интеллигентный человек. Похоронена рядом с нашей дорогой, незабвенной мамой, царство им небесное!

О себе

Я окончила Горьковский институт иностранных языков с отличием. Даже и сейчас себе удивляюсь, как я училась! Не получила ни одной оценки 4, только 5. И диплом с отличием. Не хвастаюсь, знаю, чего это мне стоило. Много лет проработала сначала в 12 школе (сейчас здесь в МУПК), потом в 20 школе. Стаж 48 лет. Брат Володя после армии остался на Украине. Умер оттого, что легкие были забиты угольной пылью (силикоз). Сестра Ирина Ивановна окончила тоже Горьковский институт иностранных языков. Работала в гимназии № 2 завучем много лет, теперь пенсионер. Младший, Николай — инженер-механик и тоже сейчас пенсионер. Вот такая наша семья. И все мы, оставшиеся в живых, благодарны нашей маме за ее веру в нас, за ее мудрость и доброту!

Все помню, такое тяжелое военное детство так и стоит перед глазами. Все до единого слова — правда! В жизни не скопили никакого богатства, живем скромно, на пенсию, не ожидаем ничего хорошего. Выжили, выстояли — ради такого ли настоящего?

Вспоминала Мария Ивановна Вашуркова (Катраева)