Закалка легендарных поколений

Поколение, создавшее город, в котором мы живем, город — ядерный щит, заслуживает особого поклона. Для того, чтобы это прочувствовать, необходимо не просто жить здесь, а знакомиться, беседовать с людьми, с которых начинался «объект».

Геннадий Федорович Беляшкин приехал в эти места в 1951 году. Сегодня он — ветеран труда, почетный ветеран предприятия, атомной энергетики и промышленности, ветеран подразделений особого риска, награжден орденом Октябрьской революции.

НА КРУТЫХ ПОВОРОТАХ КАРЬЕРЫ

Геннадий Федорович вспоминает:

— В Сарове я сначала работал электриком на ТЭЦ и одновременно учился в вечерней школе, а когда закончил ее, поступил в техникум. Как будущего техника-физика меня ждало распределение в 4-е отделение ВНИИЭФ. Однако полковник Капустин переманил меня в военную приемку. Десятилетие, которое довелось там проработать, стало очень хорошей профессиональной школой. Приходилось часто бывать в командировках: для семьи это было тяжело, да и для меня тоже, но я объездил все полигоны и приобрел громадный опыт. Нам преподавали теорию, поскольку, не зная ее, невозможно принять изделие. Там, на занятиях, мы были допущены ко всем секретам.

Как-то с площадки я ехал с Юлием Евгеньевичем Седаковым, который был у нас начальником планово-диспетчерского отдела. Он и предложил мне поменять работу. В 30 лет я стал старшим инженером в 4-м цехе, в здании 72. Это было в 1954 году. К тому времени у меня уже был орден «Знак Почета», которым я был награжден за передачу одного изделия в серию.

А затем я стал начальником цеха. Уже потом Евгений Герасимович Шелатонь рассказал мне, как решился вопрос об этом назначении. К нам в цех как-то раз приехал Борис Глебович Музруков. Я провел их с Шелатонем по обоим зданиям цеха, все объяснил, все показал. А в машине, когда покидали территорию завода, Музруков предложил Шелатоню: «А что ты ищешь начальника цеха? Вот — ставь этого парня».

Я было засомневался — не рановато ли занимать такую должность. Но, подумав, все же решился. Коллектив цеха мне был хорошо знаком, со многими уже приходилось тесно взаимодействовать. Самое главное — люди замечательные рядом были: Захаров, Безменов, Овсянников, Лобанов. Помогали мне во всем.

Проработал в этой должности 15 лет. Не хотелось мне оттуда уходить: привык, народ хороший. Цех был на высоте всегда и во всем: переходящие знамена у нас прописались постоянно. Шелатонь называл 4-й цех — цех окончательной сборки — лицом завода. Он и сегодня — лицо завода.

…Но уходить пришлось. Александр Васильевич Рыбин, заместитель директора по снабжению и сбыту, заболел. Шелатонь меня вызывает: «Тебя вместо Рыбина». Я 25 лет занимался производством — и вдруг?! Но Шелатонь — мужик крутой, с ним не поспоришь. Переходил я на новый пост с большой неохотой, но в итоге ведь работа дала мне многое — опять-таки новый опыт, практику. Жилье возводили; производство расширяли (вернее, делали пристройки, «пришелатонивали» — термин такой появился при руководстве Шелатоня), начали реконструкцию проходной. Совхозы были у нас под опекой, детские дошкольные учреждения. Станцию сухого воздуха два года строили.

А тут вдруг — опять резкий крен в моей производственной деятельности. Вызывает меня директор завода и говорит:

— Есть мнение перевести тебя заместителем по производству в КБ-2.

— Да я только-только «влез» в свою нынешнюю работу. И опять все кувырком? Что-то не хочется.

— Надо переходить.

В общем, все по прежнему сценарию. С тем лишь нюансом, что С. Г. Кочарянц (а КБ-2 — его вотчина) на заседании парткома ВНИИЭФ прямо заявил, что он против моей кандидатуры. Я только и ответил: «А я, в общем-то, и не рвусь». Кочарянц возражал потому, что помнил, как в бытность начальником цеха я ходил к нему «на коррективы», когда цех не укладывался с работой в заданные сроки. Конечно, он был недоволен, если задание выполнялось не вовремя.

На заседании парткома ВНИИЭФ кандидатуру мою поддержали (при одном воздержавшемся — Кочарянце). Но впоследствии мы с Самвелом Григорьевичем сработались. Года через два ему дали звание Героя Социалистического Труда, и мы с Е. Г. Шелатонем пришли его поздравлять. Кто-то, помня нашу размолвку, спросил насчет меня:

— Ну, так что, Самвел Григорьевич, — как Беляшкин?

— А теперь я — за! — ответил Кочарянц.

ЗА ЧТО НИ ВОЗЬМЕТСЯ — ВСЕ СДЕЛАЕТ

Когда началась перестройка, в структуре Института произошли серьезные изменения. Г. Ф. Беляшкин в эти годы работал начальником отдела, заместителем директора завода по гособоронзаказу; последние лет пять — заместителем директора по производству. Но больше всего ему вспоминается «доперестроечный» период — время работы со многими удивительными людьми, с такими неординарными личностями, как Шелатонь и Кочарянц. Несомненно, любой новый штрих к образу этих людей интересен для современников.

— Шелатонь — руководитель крутой. — продолжает рассказ Геннадий Федорович. — Это человек с закалкой военных лет. Наверное, таких организаторов промышленности, как он да Музруков, мы больше и не встречали. Волевые: сказал — сделал; не хочешь, не сделал — расстаемся.

Заслуга Евгения Герасимовича в том, что он поддерживал все новое, все начинания, все самые современные технологии. Если поступало ценное предложение, он его моментально схватывал, принимал и делал все возможное для воплощения. А «пришелатоньки»… Само здание 72, в котором я начинал работать, давно уже находится «внутри» пристроек — и эти «пришелатоньки» спасали положение, помогали оперативно решать производственные вопросы.

При руководстве Евгения Герасимовича был расширен участок сборки зарядов: там появились ангары, экранированное помещение. При Шелатоне выстроили отличный заготовительный цех, возвели 72-е здание. Полвека работаю и не знаю, где старый 33-й корпус: кругом одни постройки. Шелатонь знал, что делал: он же был начальником спецпроизводства. И Героя-то Соцтруда он получил за освоение серийного производства. Все знали: если Шелатонь за что возьмется, сделает непременно!

Ценил он хороших, крепких руководителей. Например, начальника цеха № 1 — Макарова, цеха 15 — Моторина. Добивался, чтобы их труд был оценен правительством. Оба имеют по 2 ордена. Шелатонь вообще уважал хороших сотрудников. Но с лодырями не цацкался — если человек работать не хотел, избавлялся от него моментально. Если же Евгений Герасимович видел, что работник небезнадежен, то старался перевоспитать; этому у него можно было научиться.

Шелатонь — это мудрость, настойчивость, светлый ум. Наука с ним считалась. Во всем, что касалось КБ-1, он был просто на высоте. Да и для Города немало сделал. (Естественно, когда я говорю о Шелатоне, то имею в виду и весь талантливый коллектив завода). При его руководстве выросли стела Победы на пр. Мира, обсерватория (купол) на здании Дворца пионеров. Детскими дошкольными учреждениями очень много с подачи Шелатоня занимались. У каждого цеха, производства были свои подшефные сады-ясли.

А вот в дела КБ-2 он особо «не влезал». Интересовался, что да как, однако в мелочи не вникал. Но если чувствовал, что от него что-то требуется, занимался этим серьезно.

Каждый год, 29 декабря, мы приходим к Евгению Герасимовичу Шелатоню на день рождения. Он до сих пор печет пироги, делает свой замечательный холодец. Еще и по рюмочке коньячку выпьем. Шелатонь всем интересуется, обо всем спрашивает. Его по-прежнему волнует судьба завода, Института, города.

РАБОТАТЬ НАЧИНАЛИ ПАЦАНАМИ

— Е. Г. Шелатонь и С. Г. Кочарянц — люди разные по характеру, но одинаковые по подходу к делу, по требовательности. Закалки они военной, сталинской: надо сделать! Борис Глебович Музруков — оттуда же. В одном ряду с ними по отношению к делу был, на мой взгляд, Давид Абрамович Фишман.

Та основа, которая была заложена их усилиями, потом помогла всем нам выстоять. Представители того поколения еще и нас успели воспитать в своем духе, как продолжателей своего дела. Держаться достойно в любой ситуации и не сдаваться — вот кредо, которого они придерживались сами и которое старались передать преемникам.

Но и наше поколение тоже работоспособное. Мы пацанами начали работать. Я, например, — с 9 лет, со 2 класса. Жили мы рядом с Ковернино, мать была служащей, и ей полагалось выработать 100 трудодней в колхозе. Брат, что старше меня на 2 года, занимался хозяйством дома (дрова, корова, сено и т. д.), я зарабатывал трудодни в колхозе. Все летние каникулы — в поле: пахали, сеяли, пололи. Мы же тогда не знали никаких пионерских лагерей. Сейчас, когда у самого и дети, и внуки, я не представляю, как вообще можно в 9 лет так работать!

Вот оттуда, из детства, когда старухи, женщины да дети выполняли мужскую работу, и пошла закалка нашего поколения. У нас на заводе было много ребят моего возраста. Эх и работали! Сейчас только вспоминаем и жалеем, что многих из них нет…

И ЧТОБ НИКАКИХ ОТКЛОНЕНИЙ!

— Нет с нами сейчас и Самвела Григорьевича Кочарянца, колоритнейшей фигуры. А Вам с ним довелось по производству знаться достаточно тесно. Что бы Вы могли еще сказать о Самвеле Григорьевиче в дополнение к уже прозвучавшему в нашей беседе?

— Я уже говорил, что, когда был начальником цеха, приходилось с коррективами (а замечания были по любому изделию) ходить к Кочарянцу. Но я старался взаимодействовать с Юрием Валентиновичем Мирохиным. А у них кабинеты рядом были. Увидит Кочарянц, что я к Мирохину направляюсь:

— А! Опять ты брак проталкиваешь!

— Самвел Григорьевич, отклонения — это не брак.

В 72-е здание он как-то приехал. Что-то не стыковалось: жгут не такой или еще что. Берет у Виктора Объедкова ножницы, перерезает жгут: «Переделывайте». Были у него такие замашки.

И на совещаниях всякое бывало. В то время директор Института Б. Г. Музруков дважды в неделю проводил у нас на заводе совещания: одно — по КБ-1, другое — по КБ-2. Как начальник цеха я в течение всех 15 лет на них присутствовал.

Помню, с одним из изделий испытания прошли немножко неудачно. Мы срочно, что надо, переделывали. Работали в три смены, не закрывая цеха. Совещания тогда проводились даже дважды в день: утром и вечером. И вот утреннее совещание. Вхожу в кабинет. Борис Глебович с расческой в руках — у него была привычка непроизвольно волосы причесывать. Весь круг ответственных лиц — рядом.

— Ну, как изделие? — спрашивает Музруков.

— Все нормально, Борис Глебович, — отвечаю. — Мы его собрали. Сейчас ждем КД (конструкторскую документацию).

Кочарянц как вскочит с места:

— Борис Глебович! Врет! Опять врет: здесь КД давно была! Это старое изделие.

— Ну, старое не старое, но КД не было, — говорю. — Приемский (он тогда начальником отдела был) обещает ее к обеду. После обеда предъявим военной приемке.

Вызывают Приемского. Тот заходит: красивый, важный… Кочарянц:

— Дмитрий, ну скажи директору, что у нас с КД.

— Самвел Григорьевич, к обеду, думаю, КД привезем.

«Самвел» взвинтился: «Ну вот! Чтобы сам привез!». Борис Глебович улыбнулся. Вновь причесался. Всё успокоилось.

С Кочарянцем мы часто вместе ездили в командировки, а по дороге любили переброситься в преферанс. Помню, возвращались мы как-то из очередной командировки: Кочарянц, полковник из ГУМО, один парень из 12-го сектора и я. Полковник — в форме, а мы — в чем попало, к тому же почти три месяца провели в командировке: загорелые, обросшие. А у Кочарянца еще и вата в ушах. Лето, жара. В Сталинграде взяли билеты на Москву, на поздний вечер. Но полностью свободного купе не было. Мы втроем — в одном, а полковник — в другом. А в преферанс надо вчетвером играть. Ну, подумали, что удастся поменяться с кем-то местом.

С нами в купе женщина — солидная такая. А мы-то… Кочарянц тут еще кошелек вынул, а в нем сотенные, сотенные… «Самвел» все что-то выкладывает, выкладывает, начинает говорить про преферанс. Женщина почему-то вдруг испугалась — и ширк в соседнее купе.

…Мы потом долго хохотали. Полковник рассказывал:

— Вошла в купе, встревоженная, напуганная: «Товарищи! Там какие-то странные люди едут: я боюсь. Не может ли кто со мною поменяться местами?». Я: «Пожалуйста, давайте я перейду». «Ой, спасибо!»

Кочарянц хохотал дольше и больше всех, потому что женщина сказала: «Да там один еще нерусский, очень подозрительный тип».

Часов до двух ночи расписывали пульку. В Москву приехали тоже ночью. «Ну, поехали ко мне ночевать», — сказал Самвел Григорьевич. Вызвал машину. Так я ночевал в его московской квартире.

* * *

Наша беседа с Геннадием Федоровичем шла неспешно. Один факт цеплялся за другой; одно имя тянуло следом за собой иные. В итоге воспоминания коснулись целой эпохи — эпохи основателей объекта. О себе Геннадий Федорович рассказывал ровно настолько, насколько это было связано с личностями, о которых, по нашему общему мнению, нужно писать, вспоминать.

Как приятно, что рядом с нами живут еще немало представителей тех замечательных поколений. Пусть эти люди будут здоровы еще долго-долго.

Галина Окутина