Мы рано повзрослели
Мы продолжаем публиковать воспоминания ветеранов ВНИИЭФ — членов саровского отделения общественной организации «Дети войны». Сегодня о том страшном времени рассказывает ветеран атомной промышленности, лауреат Государственной премии, дважды кавалер ордена Трудового Красного Знамени, начальник научно-испытательного отдела КБ-2 Анатолий Васильевич Веселовский.
22 июня, после завтрака, мы с ребятами отправились на рыбалку на Клязьму. Часам к двум дня у меня на кукане было уже десятка полтора плотвиц и ершей. Довольные, мы пошли домой на обед. При подходе к нашему дому увидели небольшую толпу взрослых: мужчины курили дымные цигарки самосада, женщины плакали в полной растерянности. На вопрос, что случилось? Получили ответ: «Война с немцами». Ее даже мы, малые дети, почувствовали сразу: массовая мобилизация мужчин и молодых женщин, 
продовольственные карточки с нищенским пайком — 300 г на иждивенца, затемнение окон в темное время суток, крест-накрест залепленные стекла в рамах (защита от бомбежки). Немцы стремительно продвигались, радио каждый день сообщало: «После упорных боев наши войска оставили город…». Всеобщее уныние и слезы. Уже в октябре гитлеровцы подошли к Москве. Наши школы были отданы под госпитали, мы учились в три смены в помещениях, где придется, тетрадей не было, писали на полях газет.
Для отпора немецких войск от Москвы по приказу Сталина в Гороховецкие лагеря были двинуты огромные людские резервы. Жить там было уже негде, да и продовольственное снабжение не успевало. Нам, в каждую квартиру, на ночлег размещали отделение солдат (11 человек). Ребята были молодые (в основном сибиряки) страшно голодные… До этого сообщили, что Гороховецкий судостроительный завод (а он выпускал уже бронекатера, понтоны для дорожных саперских мостов
А далее — первый «сталинский удар» под Москвой в конце ноября — начале декабря 1941 года, эвакуацию отменили, и начался голод. Мама с сестрой Ритой в зимнюю стужу, на санках мотались по деревням, пытаясь выменять одежду на продукты питания. Но сельчане, избалованные изобилием одежды, на сделки шли неохотно. В феврале 1942 года случилась страшная беда — мой младший братик серьезно заболел… Врачей и лекарств не было (все было отдано госпиталям). В доме под нами жил санитарный врач. Мы его позвали, он, осмотрев больного, задыхающегося Валерика, сказал, что у него кризис прошел. К сожалению, врач был некомпетентен, у братишки был т.н. «коревой круп», сильный отек дыхательных путей привел к асфикции и летальному исходу. Нашему горю не было предела.
Из-за голода у меня на ногах образовались незаживающие язвы. Полторы четверти я из-за этого не учился, занимался дома. Помню, как на Пасху уговаривали маму из запасов картошки на посадку (два ведра) сварить по картофелине, указывая что «вот это шелудивая, все равно она ростков не даст!» Еще одна беда — в очереди за хлебом у меня стащили продовольственные карточки на всю семью за неделю до окончания месяца. Это была трагедия… Я безутешно рыдал, а мама успокаивала. Чтобы как-то поддержать меня, папа предложил приходить к нему в столовую на обед. Я прибегал заранее, занимал очередь на раздаче в столовой и с подносом ждал утомленного, похудевшего до неузнаваемости отца. Мы получали на двоих одну порцию: полтарелки так называемого супа (вода с ложкой пшенки или перловки, без всякого мяса и масла), на второе — ложку овсянки и на третье — стакан жидкого чая с сахарином.
Весной перекапывали колхозные поля, находили остатки сгнившей картошки, из которой пекли оладьи («шлеп-нашлепы» или «лейтенанты»), из крапивы и щавеля варили щи. От цинги спасались диким луком, росшим в лугах. Грачей, ворон и галок ловили, как рыбу — насаживали на крючки червей и разбрасывали их на помойках, а сами скрывались под кустами. Птицы клевали этих червей и попадались к нам на удочки. Тут же бросали их в костер прямо в перьях и ели птичье мясо без всякой соли. Брали остатки хлеба (а он был такой, что надавишь — из него капала вода), разминали мякиш с порошком борной кислоты — и на Клязьму. Бросали в воду эту отраву, и через 2−3 минуты вверх брюхом уже плавала рыбная мелюзга. Собирали ракушек, в горячей воде они открывались, ножом выдирали и варили. Так и жили до нового урожая в 1942 году. Потом стало полегче: папе как ответственному работнику дали литерную карточку, мама устроилась работать завбазой в Райпотребсоюзе. Голод кончился, можно было жить и учиться.
С 1942 года я начал дома выпускать «Боевой листок», где восхвалял наши победы над немцами, рисовал карикатуры на немцев в стиле Б. Ефимова и Кукрыниксов из журнала «Крокодил». По инициативе наших учителей мы стали давать концерты в городских госпиталях: пели песни, читали стихи, показывали небольшие сатирические сценки с высмеиванием фашистских захватчиков. Раненые встречали нас очень ласково: улыбались, аплодировали, некоторые плакали и угощали, чем могли.
Мы ходили по квартирам, собирали для бойцов варежки, носки, шарфы и затем отправляли на фронт. Собирали металлолом и отправляли его в Горький. Все мы рано повзрослели, однако мальчишки есть мальчишки, хотелось и покуролесить, и похулиганить. В то время найти какие-то боеприпасы было очень просто, а любопытство и вседозволенность иногда приводили к печальным последствиям. Со мной за одной партой сидел мой приятель Лялька (Валерий) Костин. Летом 1943 года он где-то нашел запал от гранаты. Ничего лучшего не придумал, как в доме на кухне решил его разобрать с помощью отвертки и молотка… В результате на правой руке остались половина большого пальца и мизинец, свыше пятидесяти осколков хирург удалил из тела, серьезно пострадал один глаз. Как-то мы нашли неразорвавшийся снаряд от тридцатимиллиметровой авиационной пушки. Решение пришло сразу: развели костер, положили снаряд в угли и стали ждать. Прошло минут двадцать, а взрыва нет. Я, как заводила этого дела, решил проверить: только встал, а тут как бабахнет! Благо, на меня долетели только угли.
В классе я был первым учеником, активным пионером: председателем совета отряда, а затем пионерской дружины школы. В 1946 году подал заявление в комсомол. На бюро райкома вышел казус: на все вопросы я отвечал «как от стенки горох». Однако, когда спросили, кто может быть комсомольцем, я бодро отрапортовал, а мне сказали: «Но тебе же еще нет 14 лет!» Я ушел обескураженный, и, видимо, у меня был такой вид, что первый секретарь РК ВЛКСМ догнала меня в коридоре и сказала: «Да примем мы тебя, примем, не расстраивайся!»
Меня всегда увлекала техника. Помню, мама регулярно шила, перешивала, перелицовывала старую одежду, делая для детей ее заново. У нас была швейная машинка «Зингер» (с ножным и ручным приводом). Я научился на ней шить и втихаря делал из старой клеенки кобуры и ножны для игрушечных револьверов и сабель. Как-то мама пожаловалась соседке, что швейная машинка стала капризничать, ее надо бы почистить и смазать, да все некогда. Я это понял и на другой день занялся профилактикой… Мама пришла на обед, когда я всю машинку разобрал по винтикам, вытирая ее ветошью. Мама подавила гнев, просто спросила: «А соберешь?» Я ответил утвердительно. Все смазал, собрал, опробовал — как новая. Мама похвалила (было мне в ту пору семь лет). С тех пор ТО швейной машинки я проводил регулярно. Кстати, эти познания позже пригодились: для моего первоклассника — сына Максимки в период хаоса и перестройки в стране в наших магазинах не оказалось зимнего пальтишка. Тогда я из старого плаща супруги и меховых брюк (из спецодежды для работ на Севере) скроил и сшил прекрасную шубейку, которую сынишка полюбил и носил аж до 4-го класса.
Достал у кого-то популярный довоенный журнал «Радиофронт» (впоследствии журнал «Радио»). Там прочел, как сделать детекторный приемник. Чем и занялся. Даже кристалл для детектора (из предложенных в журнале компонентов) выплавлял в половнике на керосинке. Нашел старую проволоку, протянул на крыше 50-метровую антенну и стал настраивать. Сколько было ликования, когда сквозь шум и треск в наушниках появились голоса дикторов первого канала радио СССР. Соседи выбросили на помойку старый настенный коврик, сделанный из тонких деревянных полосок, скрепляемых между собой переплетенными нитками (коврик скатывался в трубочку). Я эти полоски освободил от ниток и стал делать из них объемные модели наших самолетов: бомбардировщика типа ТБ и истребителя типа И-16. Получилось! Для катания зимой мы заливали на склоне ледяные горки, делали трамплины, а для соревнований делали «чунки» на полозьях, сделанных из струганых досок, на которые натягивались железные прутья. Впереди по центру сиденья делался руль, состоящий из цилиндрической стойки, внизу колодка с установленным железным прутом (или коньком типа «Снегурка»), сверху поперечная планка для управления руками. Соревновались, кто дальше прыгнет на трамплине и дальше всех проедет.
Став постарше, увлекся лыжами. С ребятами ходили далеко в лес и катались с горок до упада. Раз со своим одноклассником Славкой Ковалевым (он был постарше меня, крепким и сильным мальчиком) пошли на охоту (ему было 10, мне — 9 лет). Отец у него был охотником, ушел на фронт, а ружье (двустволка) и патронташ оказались в распоряжении сынишки. Долго бродили по лесу, разглядывая заячьи и лисьи следы. Вдруг Славка тихо показывает мне дерево с дуплом, из которого выглядывает белая голова с ушами… «Заяц!» И тут же стреляет. Голова исчезла. Подбежали мы, благо дупло было на уровне 1,5 метров. Он меня подсадил, я засунул руку в дупло и вытащил… белую полярную сову. Жалко было невинно погибшую птицу.
В 1944 году впервые увидели пленных немцев. Они были одеты в рваные шинели, на ноги накручены какие-то тряпки. Все они были худые, многие с заросшими волосами и бородами. Произвели жалкое впечатление. А наши милосердные русские женщины, пережившие страшные тяготы войны, потерявшие мужей и сыновей, протягивали им какую-то еду. Немцы благодарили, у некоторых на глазах были неподдельные слезы.
И вот, наконец, долгожданная Победа! Меня в пять утра разбудили, все выбежали на улицу, кричали «Ура!» Смеялись и плакали, обнимались и радовались, как малые дети, даже те, кто получил похоронки о гибели своих близких. Поистине как в прекрасной песне Давида Тухманова: «Это праздник со слезами на глазах». Лучше не скажешь.
