Мое военное детство
Так совпало, что в этом году 22 июня — день начала Великой Отечественной войны — пришелся на воскресенье, точно так же, как это было в 1941-м. В преддверии этой скорбной даты мы публикуем воспоминания бывшего сотрудника ВНИИЭФ, проработавшего на предприятии 46 лет, Геннадия Михайловича Янбаева.
Начало войны
Июнь 1941 года не помню, мне было тогда 5 лет. Кое-что стал понимать примерно в августе, когда из дома исчез отец. Вскоре навалились разные трудности, стало как-то холодно и сумрачно, тревожно. Стал прислушиваться к тихим разговорам взрослых, которые обсуждали новости с фронта, услышанные по репродуктору и прочитанные в письмах. Мама постоянно на одном листке письма обводила карандашом контур кисти руки брата, а на втором — моей. С течением времени контуры постепенно, по мере нашего роста, увеличивались.
Война приблизилась к нам примерно через год, когда немцы устремились к нефти Грозного и Баку, а также через перевалы Кавказа к Черноморскому побережью. К этому времени у меня появился страх на гул самолетов, наверное, на почве крепко засевших в голове слухов о том, как дети спаслись от обрушившегося потолка дома при бомбежке, спрятавшись под кроватью. Пронюхав про страх, брат стал форменным образом издеваться надо мной. При каждом появлении гула даже наших самолетов он громко на весь двор орал, что летят немецкие, «глуженные” (т.е. с бомбами), и мне надо бежать в дом, лезть под кровать. Через некоторое время, когда я сам стал разбирать по гулу, наши или немецкие, я пресек его выходки путем пары внушений с рукоприкладством.
Оккупация
Осенью 1942 года примерно сутки после ухода наших войск в городе стояла тишина, перестрелок не было слышно. Потом немцами была проведена небольшая устрашающая бомбежка с пролетом самолетов на малой высоте. Затем на улицах раздался характерный треск немецких патрульных мотоциклов. Оставшиеся в доме жители бросились поспешно сдирать с окон бумагу. Оказалось, что на ней были напечатаны мишени для стрельбы в тире с карикатурным портретом Гитлера в центре.
Немцы установили свой порядок. В доме НКВД обосновалась какая-то, скорее всего интендантская, организация с офицером-переводчиком и часовым у калитки. Через улицу, напротив нашего дома, в гараже, оставленном нашими целым и невредимым, немцы развернули свой гараж, а его персонал поселили в нашем доме. В саду поставили машину с радиостанцией, а у стены дома со стороны сада — кухню на автомобиле.
Об установленном нам порядке жизни мы узнали от переводчика. Он хорошо разговаривал по-русски — долго работал до войны в Москве в каком-то представительстве. У него была собака — хорошо выдрессированная немецкая овчарка. Поначалу она часто гоняла нас с братом по двору. Но как-то после жалобы мамы он собрал нас, что-то сказал собаке на немецком языке и велел погладить. С той поры она нас в упор не видела и не знала. Однажды я видел, как он, отрезав толстый кусок белого хлеба, намазал его сливочным маслом и медом, а потом дал собаке. У меня помутилось сознание, подобный бутерброд мне сделали много лет спустя после войны, спасая от бронхооденита.
Мама с бабушкой занимались стиркой, уборкой и мытьем полов, продавали на толкучке вещи, копали заброшенные огороды. Добыча куска жмыха считалась удачей, его рассасывание во рту притупляло чувство голода.
Запомнилось приближение 1943 года. Однажды переводчик привел меня в комнату, где стояла наряженная елка, зажег свечи и стал что-то говорить про Рождество. Потом появилась тарелка с хворостом, приготовленным из белой муки на сливочном масле и посыпанным сахарной пудрой. Первую предложенную мне вкуснятину я отложил в сторону, вторую съел. Все отложенные принес домой. Когда потом немец обратился за разъяснениями к маме, она растолковала ему: первый кусок всегда младшему.
Немцы из Ставрополя откатились быстро, этому способствовала победа в Сталинградской битве. Они побоялись быть отрезанными, отход происходил в темпе бегства. О событиях, случившихся в городе за его пределами, я стал узнавать позже. Особо подействовали на сознание два зверства фашистов: испытания автомашин-душегубок, первыми жертвами которых стали цыгане и пациенты большой краевой психбольницы, и массовый расстрел евреев в яре у сельскохозяйственной селекционной станции. Потом этот яр получил название — еврейское кладбище.
После оккупации
Вскоре после ухода из города немцев из эвакуации стали возвращаться жители двора. Достаточно быстро подобралась тесная компания, состоящая из нескольких ребят в возрасте 6−9 лет и двух вожаков Арки и Шурки, подростков примерно 15 лет. В такой компании прежними забавами заниматься стало несолидно, нашлись другие. После ухода немцев остались брошенными много патронов и снарядов различного калибра. Арка с Шуркой придумали игру в настоящую войну. Малышам поручалось обшаривать все места, где могли находиться боеприпасы. Крупными снарядами занимались вожаки. Добытый из гильз порох осторожно переносился в какую-нибудь яму на пустыре, затем она заваливалась камнями, автомобильными скатами, поленьями и прочим мусором. Потом насыпалась огнепроводная дорожка и все удалялись в укрытие. Дорожка поджигалась, раздавался взрыв, и содержимое ямы взлетало в воздух. Никто из мальчишек нашего двора не пострадал, это доказывает, что все делалось правильно и безопасно. В противном случае воспоминания писал бы кто-нибудь другой, а не я.
В первой половине 1944 года мы вновь переехали в только что отремонтированный пленными немцами дом. Почти все квартиры были коммунальными. Из удобств были холодная вода и канализация, для обогрева квартир и приготовления пищи в кухне имелась 4-хконфорочная плита, топили углем и дровами.
В новом дворе я впервые увидел пленных немцев, в основном они занимались восстановлением разрушенных объектов в городе. Среди пленных было много умельцев и мастеровитых людей. На этом сложился товарообмен. Например, за буханку хлеба можно было получить красивое детское ведро из жести или деревянных птичек на дощечке. Лопаточку или совочек можно было заполучить проще — за сваренную картошку, свеклу или кукурузу.
Немцы имели свой оркестр и занимались самодеятельностью. Два раза я был на стадионе на организованных пленными праздниках. Они пели хором, танцевали и проводили спортивные состязания.
Перед убытием немцы сделали городу хороший подарок: собственными силами спроектировали и построили прекрасное двухэтажное здание поликлиники НКВД с лепниной и небольшим сквером у входа. Потом здание очень долго стояло и не требовало ремонта и до сих пор радует глаза жителей Ставрополя.
Летом 1944 года меня записали в мужскую среднюю школу. К этому событию мне купили портфель и «парусовые” туфли: верх — парусина, низ — резина. Они выдерживали несколько выходов спокойным шагом при сухой погоде. При записи на беседе у директора, в присутствии бабушки, я сказал, что умею читать, а писать не очень, похвастался туфлями, положив ногу на стол. Затруднения с письмом были объективны: из-за отсутствия канцелярских принадлежностей и тетрадей упражняться приходилось огрызками карандашей на оберточной бумаге.
В середине года к нам добрался мой дядя Георгий Михайлович, родной брат мамы. До войны он жил в Грозном и оттуда ушел на фронт, в армии служил водителем на полуторке. Однажды он вез человек 20 солдат, попал под бомбежку и получил прямое попадание в кузов. Очнулся, пролежав на земле на левом боку пару дней и заработав частичный паралич левой части тела.
В таком виде он попал в плен. При бегстве немцев с Кавказа он и другие пленные остались в живых, видно, было не до их ликвидации. Добрался до Грозного, обнаружил: дом разрушен, семьи нет на месте. Ближайшая точка, где жили родственники, в трехстах километрах в Ставрополе. Каким-то образом ему удалось оформить нужные документы, позволившие избежать отправки в лагеря, найти работу и организовать поиск семьи.
Работал он на стадионе в бильярдной маркёром. Я часто заходил к нему, разговаривали на разные темы, наблюдал за игрой и игроками. Бильярдная была центром азарта, играли на интерес (деньги) и заклад (часы, шапки, сапоги
Акоп числился в какой-то конторе экспедитором и разъезжал по городу на конной повозке. На нем всегда были сшитые на заказ костюм из дорогой ткани, туфли из натуральной кожи и кепка-восьмиклинка с коротким козырьком и кнопкой сверху. Во рту сверкала золотая фикса, а над верхней губой были тонкие блатные усики. Никто никогда не видел, чтобы он что-нибудь перевозил на этой повозке. Странное дело, шла война, а эти бандиты, явно не инвалиды, отсиживались в тылу и занимались, сильно не прячась, организацией грабежей и разбоев. Много лет спустя, на одном из городских кладбищ я случайно увидел могилу Акопа с грандиозным мраморным памятником. Прочитав на нем даты рождения и смерти, я сразу вспомнил изречение соседа по подъезду о том, что бандиты живут хорошо, но недолго.
В сентябре 1944 года я пришел в первый класс. Проблем с учебой у меня не было. Появились тетради, бумага в них была сероватого цвета, напоминающую газетную, без линеек и полей. Их надо было чертить самим или с помощью родителей. В первом классе мы писали только карандашами. Перьевые ручки и чернильницы мы завели только во втором, когда был введен новый предмет «Чистописание». Большой удачей считалось добыть перо «уточка» или «рондо», позволяющие писать с нажимом. Перо «скелет», напоминавшее череп змеи, разрешали использовать только старшеклассникам, от которых уже не требовалось писать с нажимом.
Особую ценность представляли металлические ручки с трубкой для установки пера с одной стороны и карандаша с другой. Трубка обеспечивала скрытную и более высокую точность стрельбы разжеванными бумажными шариками. По всем тактико-техническим характеристикам она намного превосходила минирогатку — тонкую резинку, закрепляемую на среднем и указательном пальцах руки. Стрельба из нее велась уголками, скатанными из листка бумаги, имела плохую точность. Такую рогатку было трудно маскировать.
Победа
День 9 мая 1945 года прошел как-то буднично. Как всегда, ближе к вечеру, все жильцы нашей квартиры собрались на кухне для того чтобы у догорающей плиты набраться тепла на ночь и улечься спать.
Вечером все проснулись от интенсивной стрельбы. Она велась почти из всех окон нашего дома и дворов на противоположной стороне улицы. С испугу не сразу разобрались, что стреляют в воздух. Потом выяснилось, что по радио было передано официальное сообщение о победе над Германией. Тут же все, кто имел какое-либо оружие, включая охотничье, поспешили устроить импровизированный салют. Я собрался на улицу, чтобы поглазеть на него, но меня дальше крыльца подъезда не пустили, оберегая от шальных или рикошетирующих пуль. Примерно через час по городу были направлены патрули для прекращения стихийного салюта.
