Русский ответ итальянцам
Однажды композитор Гектор Берлиоз, услышав хор Капеллы русского императора, сделал в своем дневнике такую восторженную запись: «В этом хоре попадаются такие басы, о которых мы не имеем даже представления… Сравнивать же хоровое исполнение Сикстинской капеллы в Риме с исполнением этих чудодейственных певчих — это все равно, что противопоставлять ничтожный состав еле пиликающих музыкантов третьестепенного итальянского театра оркестру Парижской консерватории… Хор и исполняемая им музыка воздействуют неотразимо. От этих неслыханных интонаций… все мои попытки огромным усилием воли подавить волнение не приводили ровно ни к чему».
Прошло почти 200 лет, но русские басы по-прежнему вызывают такие же чувства. С первых минут концерта в Доме ученых, в котором звучали популярные классические произведения, романсы и русские народные песни, зрителями поняли, что перед ними уникальные артисты. Певцы демонстрировали не только чудеса своего голоса соло и в ансамбле, но и аккомпанировали друг другу (Владимир Миллер — на рояле, Михаил Круглов — на баяне), лицедействовали и даже хулиганили. Вы когда-нибудь слышали «Соловья» Алябьева в рокочущем нижнем регистре? А фальцет в исполнении октависта? Когда же басы на бис исполнили «Вечерний звон», то финальный «бом-бом» прозвучал так, как будто звонарь ударил одновременно в три тысячепудовых колокола.
— Басы-профундо есть во многих странах. Например, джазовый певец американец Джон Самнер, который попал в Книгу рекордов Гиннеса со своей до контроктавы. Почему октависты ассоциируются именно с Россией?
— Потому что испокон века в русских церквях пели, а капелла, — поясняет М.Круглов. — Соответственно, должно быть что-то похожее на орган.
— Наша особенность в том, что мы работаем без микрофона, — продолжает В.Миллер. — А если попросить того же Самнера попеть просто так, это был бы большой вопрос. Звукозаписью можно сделать все что угодно. А вот реально наполнить зал или огромный храм могут далеко не все. Многие удивляются: как это происходит, где спрятан микрофон? Да нигде не спрятан!
— Оперный репертуар для октавистов очень скуден. Вам не обидно?
— Я восстанавливаю несправедливость, — рокочет Миллер. — Специально для меня написано как минимум три оперы. Одна из них — «Эйнштейн и Маргарита», где я исполняю роль скульптора Конёнкова — мужа Маргариты, которая влюблена в Эйнштейна. Автор — московский композитор Ираида Юсупова. Она, кстати, любит экстрим. В этой опере, например, задействованы бас-профундо, контр-тенор, колоратурное сопрано. Ее коллеги говорят: «Ты сумасшедшая! Это же одноразовая опера. Ты не сможешь продать ее в театры, не во всех же есть такие уникальные голоса». Она же участвовала в коллективной работе над оперой «Царь Демьян», которую поставил Мариинский театр (и где Владимир исполнил роль Брамбеуса. — Авт.).
А в «Алисе в стране чудес» А. Кнайфеля Миллеру пришлось использовать весь свой уникальный диапазон в четыре октавы — от профундо до фальцета (кстати, у всех басов, в отличие от теноров, детский голос остается), а Михаилу Круглову довелось исполнять девятую мадригальную оперу средневекового итальянского композитора Клаудио Монтеверди.
— Вы пользуетесь своим уникальным даром, отходя от партитуры? Ну чтобы поразить публику?
— Грешим, — басит М.Круглов. — Тенора вставляют верхушки, а мы — наоборот.
— У меня был такой случай на гастролях в Голландии, — включается В.Миллер. — В «Волшебной флейте» Моцарта, которую я пел с труппой польского Большого театра из Лодзи, мне пришлось исполнять две роли Жреца и Оратора. Их любой баритон споет, а пригласили почему-то меня. Все польские коллеги и австрийский дирижер догадывались, что имеют дело с октавистом, и им хотелось это реально услышать и оценить. Они по очереди спрашивали меня, действительно ли я могу всю свою партию спеть октавой ниже? Я подтверждал этот факт. «А почему же не поешь?» — «Потому что Моцарт так не написал», — отвечал им я. Мы спели несколько спектаклей, после чего выдалось немного свободных дней и я улетел на фестиваль во Францию. За три дня пришлось спеть 11 полноценных концертов, в каждом из которых были большие соло. Естественно, голос устал. Переезд из Нанта в Париж, перелет в Амстердам и переезд в Доттингем, куда я прибыл за 20 минут до начала очередной «Флейты», голос мой не освежили. Я почувствовал, что в первой октаве петь сегодня не смогу. А тут снова коллеги стали ко мне приставать. Я им отвечаю: «Сегодня ваш день, я дарю вам его, да простит меня Моцарт, потому что по-другому мне просто не спеть»! Когда прозвучала моя первая фраза октавой ниже, зал ахнул. А потом — дикие овации. Партия маленькая, там сроду никто не аплодирует. Сразу после этого — первый выход главного героя, единственного настоящего баса в этой опере. Уходя со сцены, я встретился взглядом с глазами выступавшего в этой роли замечательного польского певца Радослава Жуковского (между прочим, потомка нашего поэта). Он смотрел на меня как побитая собака и, выходя на сцену, успел с отчаянием прошептать: «Владимир, и что, теперь Зарастро — тенор?! Да?! Тенор?!» Так и вышло. После моих профундизмов публика его за баса никак принять не могла, не было никаких аплодисментов. Мне до сих пор неловко, я в прошлом году извинялся перед ним, хотя уже десять лет прошло. Ну так получилось!
— В какой стране вас встречают наиболее тепло?
— Везде засилье эстрады, сплошное «умпа-умпа», — считает М.Круглов. — Люди истосковались по живому, настоящему, поэтому принимают везде очень тепло. У вас тоже.
— А еще у нас конкуренции нет, — продолжает В.Миллер. — Если бы было десять ансамблей, то можно выбирать — эти басы лучше, на них пойдем, а эти слушать не будем — они хуже.
— Ваш проект можно считать неким ответом трем итальянским тенорам?
— Ассоциация, конечно, есть, но результаты совсем разные, — обволакивает бархатный голос Круглова. — Там они пели просто по очереди, по куплету из арий, а у нас обработки, ансамбль. Это более интересный подход, более емкая подготовительная работа.
У каждого из певцов помимо работы в трио множество других проектов. Их голоса украшают и церковные хоры Санкт-Петербурга.
— Мы очень любим Валаам, — продолжает Михаил. — Это уникальнейшее место и по природе, и по духу. Мы поем там и на клиросе, и даем концерты, знакомя тех, кто не может попасть на службу, с монастырскими распевами. И потом, это стало очень популярным местом для VIP-туризма. Монастырь стремится показать не только архитектуру, но и дух веков, музыку, и тогда приглашают нас. Даже перед Путиным выступали.
У Владимира Миллера трое детей — старшая дочь и два сына 16 и 14 лет. У старшего Николая уже появляются задатки октависта. Друзья все время путают его с отцом, и наоборот — сыну часто сообщают, когда будет концерт или репетиция. И у младшего наступает мутация: отец с интересом наблюдает, как сын говорит то писклявым голосом, то низким басом.
Спрашиваю о личных рекордах. У Сергея Кочетова — стабильно ля-бемоль контроктавы. Михаила Круглова как-то один из педагогов распел до ре, Владимир Миллер достает до ми, а один раз по болезни смог взять до — тот самый гиннесовский рекорд Д.Самнера. Это уже из области невозможного, но достижение подтвердила жена-музыковед.
— У меня тоже есть личный рекорд, — вступает в разговор молчавший до этого пианист Михаил Бузин, — могу извлечь ноту ля субконтроктавы (последняя басовая нота клавиатуры. — Авт.), и это всегда стабильно и не зависит от здоровья (взрыв хохота).
Алла ШАДРИНА, Фото Елены ПЕГОЕВОЙ
