В девятнадцать война не страшна
Перелистываю страницы «Записок» — так незамысловато написано на обложке обычного на вид канцелярского журнала. Но это не просто напечатанный на машинке текст, перемежающийся фотографиями, копиями и оригиналами документов, нарисованными схемами. Это — отрезок жизни длиною в четверть века автора этого труда — Григория Григорьевича Афонина, участника войны, который тридцать один год проработал на третьем заводе и в 1987 году ушел на заслуженный отдых.
Человеческая память устроена сложно. Мы чаще всего помним яркие события, произошедшие давно, и не помним, чем занимались неделю назад. Тем удивительнее читать историю жизни человека, написанную им в почтенном возрасте — в 65 лет. И почти все воспоминания — о войне.
Григорий Григорьевич Афонин родился в деревне с названием Манинский Хутор. Он был четвертым из десяти детей. Школу окончил рано, в 16 лет, в Людинове (тогда Орловской области), куда и отправился 22 июня 1941 года за аттестатом. Там узнал страшную новость — началась война. А Григорий мечтал поступить в институт, чтобы стать конструктором-мостостроителем. Но планам не суждено было сбыться — в августе отца мобилизовали и Гриша остался в многодетной семье за старшего. В августе 41-го колхозную молодежь отправили за восемьдесят километров от дома копать противотанковые рвы. Но через пару недель поползли слухи, что фашисты прорвали фронт. Когда возвращались домой, на полпути встретили огромную колонну немцев. 8 сентября стало первым днем оккупации.
Как ни странно, я не нашла в «Записках» душераздирающих историй о зверствах фашистов. Да, у людей вычищали закрома, гоняли на работу, не терпели соседства с плачущими младенцами, выставляя матерей за порог. Но соседнюю деревню после перестрелки немцев и красноармейцев сожгла… русская учительница. Жители сидели в подвалах, а она ходила и поджигала дома. Что ее подвигло на такой поступок — непонятно. Хорошо, односельчанка ее остановила.
Немцы действовали весьма изощренно — силой в Германию не угоняли и на службу не записывали, а уговаривали, агитировали. На красочном плакате рабочий в красивой спецовке на фоне станков считает получку и отмечает: на житье, на покупки, на курорт. И все это подкреплялось оптимистичными рассказами местного жителя, попавшего в немецкий плен в Первую мировую войну и работавшего у местного «кулака». В августе 42-го двадцати двум односельчанам объявили, что им надлежит поступить на службу к немцам. Заявления не написали только два человека. Один из них — Григорий Афонин.
Конечно, жизнь в оккупации была тяжелой. В деревне, где многие жили подолгу, даже больше ста лет, почти каждую неделю от голода умирали не только старики, но и дети. Съели всех кошек и собак. Как-то пролетал наш самолет и, сбросив единственную бомбу, убил лошадь. Немцы содрали с нее кожу, а мясо отдали жителям.
Оккупанты ушли, но Григорию недолго пришлось участвовать в восстановлении колхоза — в октябре 1943 года его призвали в армию. Сначала обучался в военкомате в Людинове, а в ноябре уже служил в запасном стрелковом полку, в «учебке». На фронт попал в мае 44-го, в Пинскую стрелковую дивизию, в полковую роту противотанкового расчета. И опять короткий курс обучения, после чего отправили на Финляндский фронт. Но пока ехали, Финляндия решила капитулировать, и дивизия, влившись в состав Первого Прибалтийского фронта, пошла в наступление в направлении Риги. С боями город освободили, затем дивизию направили в Шауляй.
Однажды Григория Григорь-евича чуть не записали в дезертиры. Как-то к исходу ночи батарея съехала с шоссе на хутор для отдыха. Офицеры расположились в доме, остальные — кто где: под навесом, под деревом, в повозке. Григорий пролез под воротами в закрытый сарай и обнаружил стог свежего сена. Уснул мгновенно, а утром проснулся — никого нет. Вышел на шоссе, сел в остановившуюся попутку, там уже сидели двое. Подъехали к шлагбауму, где у них потребовали документы. Сказал, что догоняет своих. Сержант говорит: «Придет лейтенант и решит, что с вами делать, а пока будете дрова пилить. Пока не напилите, вас не отпустят». Через пару часов приехал тот самый лейтенант и остался очень доволен. Всех отпустили. Догнав свой расчет, Афонин объяснился с комбатом, который его отругал. «Я задержал донесение о численном составе. В нем написано, что ты дезертировал. Донесение исправил. Иди к пушке, продолжай службу». На следующий день начались бои. Борьба с Курляндской группировкой истощила и морально, и физически. В декабре 44-го, наконец, пошли на Шауляй. В дороге вместо двух лошадей каждую пушку тащила измученная кляча, одна из них пала. Пришлось впрягаться самим. Попытались остановить порожний грузовик, чтобы подцепить орудие и довезти до Шауляя. Шоферюга потребовал плату, тогда комвзвода снял с руки часы… Ехали молча, но наводчика прорвало: «Вот этими руками задушил бы гада, была б моя воля». Но командир запретил проучить водителя.
Дальше были Литва, Польша, где русских местное население встречало радушно. При подходе наших к западной границе Германии немцы начали отчаянно сопротивляться, но мощный прорыв удержать было уже невозможно. С боями дошли до Берлина, 28 апреля 1945 года сражались в ожесточенном бою в его пригороде. День Победы Григорий Афонин встретил в Нойрупине. Войну закончил в звании младшего сержанта, награжден орденом Отечественной войны 2-й степени, медалями «За боевые заслуги», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина», «За победу над Германией» и почетными грамотами.
Затем служба продолжилась сначала в Германии, потом и на Родине. После учебы в Горьковском военно-политическом училище в апреле 1950 года Григорий Григорьевич стал кадровым офицером. В 1951 году попал в нашу воинскую часть 3274, где прослужил до 1956 года.
Я спросила у фронтовика, как он воспринимал войну. Ответ был неожиданным:
— Да нормально. Я начал участвовать в боях в 44-м, когда уже наступил перелом и в войсках был энтузиазм. Мы, молодые, не обращали внимания на контузии и ранения, не брали справки, что, кстати, потом отразилось и на получении ордена, и на пенсии.
— А фронтовые сто грамм помогали справиться со стрессом?
— Мне отец сказал: «Сынок, если стоит вопрос, пить или не пить, то лучше не пить — это я из своего опыта говорю». С тех пор я следую этому принципу. А на войне — когда нальют, когда нет. В наступлении не только не наливали, но и не кормили. Я всегда свои законные отдавал.
Л.Бойцова
