Выжившие

27 января исполнилось 65 лет со дня прорыва блокады Ленинграда

В Сарове сегодня живут 53 человека, пережившим ужас девятисот страшных дней и ночей, на протяжении которых город выживал, истекая кровью, замерзая и умирая от голода, но не сдаваясь.

Сорок два из них — работники или неработающие пенсионеры РФЯЦ-ВНИИЭФ: Л. А. Александрова, Н. А. Андреева, Ф. П. Андреева, Е. В. Антропова, В. Т. Батый, В. А. Брагина, В. Ф. Бушмелева, В. А. Бычков, Ю. Г. Васильев, Р. И. Виноградова, В. М. Горбачев, Т. М. Донченко, А. Г. Иваненко, В. А. Иванов, Г. Г. Карпова, А. В. Каширова, Г. В. Келикельдин, А. В. Колонтаева, В. В. Корегина, Н. Н. Кочеткова, Т. И. Кузнецова, Ю. В. Лукашевич, Г. И. Муштакова, А. В. Певницкий, В. А. Почтовихин, В. В. Рассказова, Н. Г. Сафронова, В. С. Свентицкая, З. П. Степанова, Н. П. Стрижак, Т. Д. Торопова, А. В. Трескова, Ю. И. Федорова, С. А. Холин, Д. М. Хохлова, И. Ф. Шарова, С. В. Шашкова, Н. Ф. Низовцев, Е. А. Иванова, А. Д. Пелипенко, И. В. Киршанов, Л. А. Аполлонова. Трое из них согласились поделиться воспоминаниями.

Валентина Тихоновна Батый

— Жили мы на окраине, на Большой Охте. Перед войной я успела отучиться в первом классе. Когда она началась, мне еще не исполнилось и девяти лет, а брату было пять. Поначалу война не ощущалась, в магазинах были продукты. Но когда начались бомбежки, нас, детей, эвакуировали в пригород. Прожили мы там недолго. Когда немцы подошли к Ленинграду, отец ушел на фронт, а мама забрала нас в город. Те, кого не успели забрать, попали под немцев и, скорее всего, погибли. Так что благодаря маме мы с братом остались живы.

Начался голод. За водой мы ходили на Черную речку. Затем мама грела ее на печке, крошила туда немного эрзац-хлеба, получался бульон. Я говорила, что всегда буду есть такой бульон, даже после войны. Еще у нас был фикус, из его листьев мама готовила что-то типа супа.

Какую-то еду варили из плиток столярного клея. А потом совсем обессилили. Помню, сидим мы с братом в одной кровати, а мама сует нам во рты малюсенькие кусочки хлеба.

Мама, видимо, была пробивной женщиной. Когда начали эвакуировать людей, она добилась, чтобы нас тоже взяли. Пришлось, правда, схитрить. У нее была бездетная знакомая, жена какого-то начальника (женщин без детей не брали), вот нас к ней и приписали, а мама поехала в качестве прислуги. На грузовиках нас переправили через озеро, сразу погрузили в вагоны-скотовозки и повезли на Кавказ. Но мы туда не доехали, по дороге мама решила, что лучше податься к родным в Тульскую область под город Алексин.

Галина Ивановна Муштакова

— Когда началась война, я вместе с детским садом («очагом» по-ленинградски) находилась на даче. Раньше ведь сады были при предприятиях и каждое лето выезжали в пригород. Так было и на этот раз. Но не успели мы приехать, как нам сказали, что возвращаемся.

Конечно, все обрадовались, глупые же дети, знали бы мы, что нам предстоит пережить…

У нас квартира была в Кировском районе, возле Кировского завода, выпускавшего продукцию для фронта. Конечно, фашисты в первую очередь старались его разбомбить. А люди там работали круглосуточно. В то время я практически жила в детском саду, потому что мама работала и забрать меня было некому.

Отец воевал, а старший брат, едва закончив школу, пошел на ускоренные летные курсы.

Жизнь, конечно, тяжелая была. Постоянно хотелось есть, да еще почти беспрерывные бомбежки. Помню, как быстро все привыкли к звукам сирены, предупреждавшей о налетах. И зима выдалась очень суровая, многие просто замерзали насмерть.

Наверное, уже в январе 1942 года началась эвакуация людей по «дороге жизни» Ладожского озера. Нас тоже посадили в кузов грузовика. Мы едем, а вокруг только столбы воды взлетают, до сих пор не понимаю, как в нас бомба не попала. Потом нас погрузили в эшелон и привезли в Ярославскую область, расселили в какой-то деревне по несколько человек в избу. Меня няни втихомолку подкармливали, наверное, мама дала им денег, когда меня провожала. Там я и в школу пошла. Кое-кому из Ленинграда приходили письма от родных, но у многих родители погибли, и когда наш детсад вернулся в город, он уже был интернатом.

Я некоторое время считалась сиротой, прожила в интернате больше двух лет.

А муж мой тоже ленинградец, он жил на Петроградской стороне, где ни фабрик, ни заводов не было, поэтому она обстреливалась не так активно. И все равно его два раза ранило. Один раз, когда фугаску на крыше гасил, а второй раз побежал зимой откапывать мороженую картошку в поле и попал под обстрел.

Валентин Матвеевич Горбачев

— Мне в 1941 году исполнилось 12 лет. Я закончил четвертый класс, и тут началась война. В принципе, началась она не внезапно, предвоенную нервозность ощущали даже мы, дети. Люди жили под лозунгом: «Если завтра война…». Были организованы отряды местной противовоздушной обороны, все занимались в кружках противовоздушной и химической, санитарной обороны, носили с собой противогазы, которые полагалось регулярно проверять на герметичность. Мы, ребята, хорошо знали все отравляющие вещества, нас учили вязать веревочные узлы, чтобы в случае чего можно было спуститься с верхних этажей. В начале войны все эти меры только усилились.

Боялись пожаров, поэтому все дровяные сараи во дворах были снесены; стропила и крыши покрасили антигорючей смесью, на чердаках устанавливали ящики с песком и бочки с водой, щиты с противопожарным инвентарем. Окна заклеивали крест-накрест бумажными полосами, которые обязательно выходили на раму. Соблюдалась тщательная светомаскировка: окна завешивались плотной тканью, в фары машин вставлялись синие лампочки, а на сами фары надевались колпачки с прорезью. Люди вечером носили специальные фосфоресцирующие пластинки, пользовались карманными фонариками, в основном «жужжалками». Были организованы круглосуточные дежурства, в которых участвовали и мы, подростки.

Первая бомбежка случилась буквально через день после объявления войны, потом они стали регулярными, раз по 8−10 в день. Мы жили почти в центре, недалеко от Московского вокзала. Поначалу все бегали смотреть на разрушенные дома, потом привыкли. Освоились и с сигналом воздушной тревоги, сразу собирали кое-какие вещи, документы, запасы еды, если они были, и спускались вниз, в газоубежища. Почему-то все были уверены, что предстоит химическая война. Примерно в ноябре бомбежки прекратились, зато начались артобстрелы, под которыми изувечилось и погибло очень много людей.

Карточки ввели уже 18 июля 1941 года, нормы поначалу были вполне приличные. Кроме того, была еще коммерческая торговля, можно было купить хорошие продукты сверх карточек. Народ активно начал осваивать столовые, где смотрели не на стоимость блюд, а на то, сколько крупяных, масляных, мясных карточек у тебя вырежут за первое и второе. Тогда я впервые попробовал чечевичные суп и кашу. Но уже 9 сентября немцы разбомбили Бадаевские склады, где хранился стратегический запас продовольствия, и 11 сентября нормы выдачи продуктов были снижены. Склады горели долго, с неделю, затем народ начал подбирать оставшееся.

Первым повезло — удалось наколоть горелого сахара. Потом нормы еще несколько раз снижались, ничего не стало, кроме хлеба, которого 20 ноября мы получили всего по 125 граммов. 25 декабря запасов муки в городе оставалось всего на два дня, а подвоз продовольствия по Ладоге начался только 24 января. Не знаю, как пережили люди этот месяц. У нас было ведро соленой капусты — знакомый парень еще в сентябре привез с окраины целый мешок верхних капустных листьев и кочерыжек.

Конечно, и студня из столярного клея мы не миновали. До сих пор недоумеваю, откуда у нас взялся пакет этих коричневых плиток, потому что плотницким и столярным делами у нас никто не занимался. Примерно в это время мамин брат был ранен и направлен на излечение в госпиталь неподалеку от нашего дома. Он иногда приходил к нам, приносил солоночку сгущенки.

Недолечившись, он ушел на фронт и в 1945 году погиб под Кенигсбергом.

Меня определили в ремесленное училище, где давали рабочий паек. Раз в день нас кормили горячим. Школы не работали, в уцелевших от бомбежек зданиях разместились госпитали.

Топили мы дровами, оставшимися с довоенного времени. Кроме того, для сохранения тепла дворники делали всем, даже высоко живущим, ставни. Морозы, конечно, стояли ужасные, зима 41−42-го годов была очень суровая.

Еще в июле 1941 года все желающие могли выбрать город, куда эвакуироваться. Но в самом конце августа блокада сомкнулась, и выезд стал невозможным. Школьников еще до этого пытались эвакуировать в пригород, но когда немцы подошли к городу, родители забрали детей в Ленинград.

Настоящая наша эвакуация случилась только 2 марта 1942 года. Всем отъезжающим выдали по плитке шоколада и по буханке хлеба. Ребята постарше обменяли свой сухой паек на деньги и до пункта назначения просто не доехали. Умерли от голода.

После переправы через Ладогу нас накормили пшенной кашей с салом, для многих эта еда стала последней (изголодавшиеся люди набросились на калорийную пищу, у них случился заворот кишок).

Ехали мы в Черкесск почти три недели, через каждые 150 км поезд останавливался, и нас кормили. На месте был организован очень радушный прием, местное население расстаралось. Но прожили мы там недолго, немцы наступали, и нас перевезли сначала в Куйбышев, а затем в Сызрань, где мы и встретили Победу.

Татьяна Лепихова
На фото Маленькая Валя (фото 1941 г.)