1945-й. Будни после фронта
В преддверии 62-й годовщины Победы хочу поделиться с читателем (как уже доводилось) воспоминаниями о службе в 43-м авиаполку — вспомнить последние месяцы войны и послевоенный год службы в Группе советских оккупационных войск (ГСОВ) в Германии.
Декабрь 1944 г. Пришлось провести в тылу — в Бресте, куда я был командирован с группой техников для сборки самолётов «Як», поступавших туда с авиазаводов на железнодорожных платформах. Главной нашей задачей была «стыковка» — навешивание на самолёты крыльев, поступавших на тех же платформах отдельно от фюзеляжей. После окончательной сборки мы передавали самолёты лётчикам, перегонявшим их на фронт (помнится, как-то я уже рассказывал о приключениях, с которыми довелось однажды, вдвоём с пилотом (я — бортмеханик), гнать в военном небе на фронт двухместный «Як-7» — спарку — самолёт без вооружения, мы — без парашютов… На этот раз нашей группе пришлось, завершив стыковку, догонять далеко ушедший фронт, через всю Польшу, на попутках.
Впечатлений в пути была — масса. Не забыть воочию увиденный апокалипсис — жуткие руины разбомблённой немцами Варшавы. Картинами иного рода запомнились другие города. Вот сюжет — прямо по Гашеку: на окраине Люблина, возле цистерн спиртзавода, фонтанирующих живительными струями из дырок (пулевых пробоин), — возбуждённые, полностью демократические (без внимания к чинам, званиям) очереди братьев-славян в погонах (с лычками и без, с одним и двумя просветами, с маленькими звёздочками и большими звёздами). Очереди бренчат разнокалиберной посудой (котелками, мисками, канистрами) и пытаются урезонивать наиболее нетерпеливых, стремящихся проделать для себя персональные дырки — с помощью автоматов, поставленных на одиночные выстрелы…
Не менее живописным зрелищем поразила Познань: на её улицах — обилие солдат (пехота, ездовые), обутых вместо кирзы в новёхонькие, модные (бутылкообразные, на высоких каблуках) сапоги на меху. Оказалось, недавно авиация разбомбила огромные познанские обувные склады, снабжавшие всю Польшу. В предместье Познани — цитадель, в ней — немцы, оказавшиеся в глубоком тылу обошедшего их фронта. В небе кружат наши У-2, сбрасывая на крепость бомбочки (видны падающие чёрные точки), и из-за крепостных стен выплёскиваются взрывы. Наш путь — сквозь Познань, на запад. Глотаем километры на полуторках, на «Доджах», с автоматами за плечами и сухим пайком в вещмешках.
И вот уже — родной полк и привычная фронтовая жизнь, в которой днюешь и ночуешь возле своего «ястребка», спишь под его плоскостью (если повезёт — в избе ближнего хутора), живёшь с непреходящим, прямо физическим чувством ответственности за стопроцентную готовность крылатой машины мгновенно, по первой ракете, взмыть в небо, и за то, что в воздухе самолёт лётчика не подведёт. Снова — череда полевых аэродромов, на которые перебираемся в автомашинах БАО (батальона аэродромного обслуживания), а нередко — в фюзеляжах «Як"-ов, в тесных отсеках за бронеспинкой пилота.
Сегодня эта жизнь видится бесконечной лентой, с рваным сюжетом, из разрозненных кадриков. Вот кадр: чёрный, с крестами, «мессер» заходит на посадку прямо над капонирами со стоящими в них, под масксетями, «ЯК"-ами (фашист не знает, что аэродром уже у русских). Зенитки сдуру дают залп, и фашист, врубив полный газ и подобрав уже выпущенные лапки, даёт дёру…
А вот — мчимся на полуторке по полевой дороге мимо горящего танка. Из люка наполовину вывалился мёртвый немец: на отвисшей (чуть не задели бортом) руке, ниже засученного рукава, блестят никелем часы (надо же, до сих пор помнится!..). Ещё кадр: с трудом выкарабкиваемся из «ЯК"-ов, доставивших нас — оперативную группу механиков, на только что захваченный немецкий аэродром. Первое, что видим: пехота выколупывает немцев из подвалов разбитых ангаров, охваченных огнём и дымом, со стоящими в них огромными, покорёженными «Юнкерсами». Фрицы лезут, подняв руки: «Гитлер капут!»
Последним нашим фронтовым аэродромом стал Эльшталь, в пригороде Берлина, возле автотрассы на Потсдам. Местом проживания была определена «олимпийская деревня» (Олимпишесдорф) вблизи лётного поля, построенная для спортсменов — участников Берлинских Олимпийских игр 1936 г.
Послевоенные будни для нас отличались от кочевого фронтового быта, как небо от земли. Городок — в великолепном тенистом парке, весь — из одно-двухэтажных домиков, с двух-трёхместными комнатами в них. Питание — по авиационным (можно сказать — санаторным) нормам. В прошлом остались фронтовые стрессы. Однако всё это вовсе не значило, что настало время расслабиться. Стране предстояло восстанавливать разрушенное фашистами хозяйство; нам, в зарубежье, была поставлена задача — держать порох сухим. Боевую работу сменили учебные полёты (хотя дежурства в «готовности № 1» сохранялись ещё долго). Новостью стало активное использование, наряду с «ЯК"-ами, самолётов «ПО-2». На этих легкомоторных экономичных машинах лётчики стали отрабатывать «слепые» полёты по приборам (кабина накрывалась брезентом) и воздушную стрельбу «по конусу». Для полётов на «ПО-2» (их вели круглые сутки) были выделены полевые площадки в двух-трёх десятках километров от базового аэродрома Эльшталь.
Местность за Берлином — широкая, низменная долина Шпрее, заросшая высоким камышом, с множеством озёр. На полевые точки летели всегда группой в несколько «ПО-2». Лётчики — асы, прошедшие войну (не аэроклуб!), в полёте развлекались, как могли: шли обычно «на бреющем» — так что метёлки камыша хлестали по шасси и нижним плоскостям. Да ещё заводили крыло между крылом и стабилизатором соседа — прямо поздороваться можно! Кончилось тем, что осью шасси кто-то срубил голову цивильному немцу, ехавшему в камышах верхом… Виновного не нашли (может, не очень и искали), но вольницу эту — прикрыли.
Довольно скучным занятием было долгое (бывало, часами) таскание на длинном тросе, во время воздушных стрельб, «конуса» — полотняного мешка, надутого напором встречного воздуха. В задачу механика, сидящего в задней кабине самолёта-буксировщика, входило: сбросить по команде за борт лежащий на коленях огромный клубок троса с конусом внутри него. Стрельба велась из крыльевых пулемётов самолётов, заходивших сбоку-сзади. Стреляли пулями, предварительно окунутыми в краску. После сброса конуса, по окончании стрельб, подсчитывали число пробоин в нём, а по цвету их каёмок определяли «авторство» стрелявшего.
Желающих «полетать» всегда было много в обслуге БАО, и мы иногда позволяли подменить себя. Правда, потом нередко приходилось вручать полетавшему ведро со шваброй и заставлять оттирать самолёт…
Работы хватало, но появилось и свободное время, с возможностью использовать его сообразно личным склонностям. Началось активное освоение аккордеонов. Появилась полковая и дивизионная самодеятельность (а сколько появилось песен — и каких! Возник второй, после предвоенного, ренессанс советской песни); началось увлечение фотографией. Каждый находил дело по душе. Офицеры-лётчики обзавелись малолитражками — «Опель-кадетами», «БМВ». Нас, сержантов, ограничили собственностью коллективной. У нашего авиазвена было два автомобиля: громадный «Хорьх-адмирал» и автомобиль-амфибия «Татра» (тогда я впервые взял в руки баранку и до сих пор не выпускаю её).
Вот ещё картинка нашего быта (тоже по Швейку!): однажды остряки-снабженцы из БАО подменили бочонок с тёмным немецким пивом, всегда стоявший во входном тамбуре нашего общежития, бочонком с жидким дегтярным мылом, полученным полковой санчастью (внешне пиво от мыла было не отличить). Вернувшись вечером с лётного поля, лётчики и техники первым делом (в соответствии с прочно выработанным условным рефлексом) черпали из бочонка стоящей тут же большой кружкой и… где взять слова (цензурными — не обойтись!), чтоб описать реакцию офицеров и сержантов на неожиданную «покупку»? Едкий, насквозь прожигающий вкус проглоченного мыла и последовавший затем «пробой на корпус» я лично не забыл и шестьдесят лет спустя…
Закончив войну в звании «старшины», я не собирался (хотя и предлагалось) связать своё будущее с должностью офицера-командира (и даже «командира производства», как модно было называть заводских инженеров), ещё со школы определив для себя научную стезю. Однако пришлось-таки, под занавес, «покомандовать» — когда в мае 1946 г. Был назначен как «старший по званию» командиром группы демобилизуемых солдат и сержантов, прибывших на сборный пункт, в Берлин, из воинских частей разных родов войск ГСОВ. Отмечу сразу: в большой нашей разношерстной группе не было ничего похожего на «дедовщину» — ни в Берлине, ни потом в эшелоне. Какая дедовщина? Всех нас — вчера в погонах, сегодня — без них, прочно объединяло чувство товарищества. К слову: по совсем недавнему социологическому опросу, это чувство — вместе с бескорыстием, честностью, дружелюбием — где-то на десятом месте!..
Моральный климат армии-победительницы и воспитавшей её страны проявлял у каждого его лучшие качества, а низменным — коллектив быстро делал укорот.
Мы мчались на восток, махая пилотками из открытых дверей своих теплушек девчонкам, стайками собиравшимся на полустанках, ответно махавшим нам платками, провожавшим долгими взглядами несущиеся мимо эшелоны, везущие женихов, которых заждались эти девчонки, дождавшиеся конца войны… Мы мчались, снова и снова поражаясь огромности страны, которую защитили: день — и нет Германии, сутки — и позади Польша… А затем — бесконечный путь к Уралу. В Москве прощаюсь с Тадиозом Балатаевым — другом, с которым нас сфотографировали у знамени полка: он едет в свою Южную Осетию. За Уралом — бескрайняя Сибирь, рядом — просторы Средней Азии… Моя дорога — в Семипалатинск, откуда уходил в армию, где родители и сестра. А потом — по Турксибу, который перед войной строил мой отец — в не менее родную Алма-Ату, где прошло детство — красивейший город близ снежных вершин Тянь-Шаня. Там живут друзья, недавно вернувшиеся из Праги и Будапешта…
В 1945 г. Сбылся прогноз, завершавший обращение руководства страны к народу в день нападения Германии: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Одним из главных факторов, обеспечивших победу, было монолитное единство страны, сражавшейся именно за правое дело — за справедливость, как основу жизнеустройства советского государства. Чтобы подточить монолит, оказалось достаточно появления в послевоенные десятилетия расхождений между справедливостью и реальной жизнью — «привилегиями» номенклатуры (хотя они не шли ни в какое сравнение с социальным неравенством, узаконенным реформами 90-х гг.) — при том, что фундаментальные основы жизнеустройства — общенародная собственность на богатства страны — прежде всего, на её природные ресурсы, а также бесплатность для населения основных жизненных благ (жилья, образования, медицины) оставались, вплоть до реформ, незыблемы.
Пожалуй, лишь однажды потом посчастливилось наблюдать взрыв гордости за державу, напомнивший 1945 год и так же объединивший народ (старшее поколение хорошо помнит этот день) — когда полетел Гагарин…
Г. Антропов
1 Учебные полеты. Летчик и механик: дискуссия после полета.
2. В свободный час в красном уголке (автор справа).
3. В парке военного городка (автор у фотоаппарата).
