Интервью Е. Адамова из тюрьмы
ФРАГМЕНТЫ интервью Евгения Олеговича Адамова, возглавлявшего Министерство по атомной энергии России в 1998—2001 году, из Швейцарии в прямом эфире «Эха Москвы».
— Были ли попытки зарубежных спецслужб проверить вас на секретную стойкость?
— Ко мне не допускается никто, кто, во-первых, не соответствует моему желанию, а во-вторых, не прошел договоренности с адвокатами. Никаких спецслужб здесь не было; даже когда сюда приходил наш посол, его пропустили через рамку металлоискателя, чтобы проверить, не несет ли он чего-нибудь эдакого.
— Если вас все-таки экстрадируют в США, а там, скажем, психотропные средства, допросы на медикаментах, может быть, даже попытки пытать, вы можете гарантировать, что не выдадите госсекреты Родины?
— У американской юстиции была возможность получить меня как свободного человека. В марте начались переговоры, при каких условиях я могу предстать перед судом США, а я хочу предстать перед этим судом и лично участвовать в опровержении совершенно абсурдного обвинения, которое мне предъявлено. Но они не захотели обсуждать эти процедуры. Я им нужен в наручниках, насильственно доставленный.
У меня, как у людей, которые воспитаны в советской стране, менталитет не как у американцев. У них на первом месте — семья, личные интересы, потом их работа и только потом государство. Я воспитан в другой среде. Для меня интересы государства, работы, моего коллектива на первом месте. У меня не много возможностей, чтобы предотвратить все то, о чем вы говорите, но все эти возможности я использую на 100%.
— Генеральная прокуратура России добивается вашей экстрадиции. Ранее вы отказывались от этой процедуры. И в этот раз все-таки согласились. Чем вы объясняете изменение вашей позиции?
— Мой арест был незаконным. Поэтому я считал, что у меня есть право, как у свободного человека, вернуться. Куда вернуться, я всегда говорил одно и то же: в Россию. Я был последователен: без наручников я был готов вернуться в Россию; к сожалению, с наручниками, но тоже в Россию. Так что здесь нет никаких неожиданностей.
— Нет ли у вас впечатления, что на самом деле не вы являетесь целью — бывший чиновник, пусть даже крупный, Минатома, а вся страна, государство? Такая крупная международная интрига. Какие причины вы видите в основе этой интриги: политического свойства, экономического, еще какие-либо?
— Я им не нужен просто в суде, да и суд им не очень нужен, они боятся его проиграть. Им нужен привезенный насильственно со связанными руками носитель государственных секретов. Зачем так приволакивают таких людей, ищите ответ сами.
Главная задача — доказать, что вся власть в России продажная. Такую страну с ядерным оружием оставлять не под западным контролем нельзя. Возьмите выступление господина Вершбоу, где-то около 8 июля на «Эхе Москвы». Первый его посыл: дело Адамова не политическое, чисто криминальное. Второй посыл — наивный посол — хочу глубокого доступа на ядерные объекты.
Тезис доказывается планомерно: вся власть в России продажна, страну под опеку, под контроль, под патронаж. А правильный, неправильный довод — неважно. Доводом для нападения на Ирак было оружие массового поражения, как вы знаете, его там не нашли.
— Не связан ли ваш арест и попытка экстрадиции в США с резким обострением отношений между Россией и США по иранскому вопросу, по иранскому контракту, в котором вы принимали участие?
— В Иране оказались запасы урана. Естественно, он решил строить атомные станции. Кстати говоря, это было еще при шахе, и США тогда помогать собирались. Все прекрасно понимают, что строительство АЭС — это не путь к созданию бомбы. Именно поэтому США собирались построить атомную станцию в Северной Корее, но категорически возражали против того, чтобы мы это делали в Бушере.
Это рынок, политика обслуживает экономику. США хотят вернуть в зону своих интересов Иран, который был в зоне их интересов еще в шахские времена. Что касается опасений, что Иран будет создавать ядерное оружие, здесь — двойные стандарты. Израиль и Пакистан — друзья, они создали ядерное оружие, мы о них как бы не очень и говорим. А Иран — это очень беспокоит.
Давление на Иран — потому, что мы собираемся продолжать там строительство атомных станций. И, следовательно, экономические интересы тоже.
— Так все же, что же это были за времена такие, когда терялись в России многомиллионные кредиты, целевые американские деньги?
— Хорошо, давайте вернемся к этому сюжету. Говорят, что «НИКИЭТ» имел на 15 млн. зарубежных контрактов — цифра, далекая от истины, когда американцы рассуждают, для них плюс-минус 5 млн. большого значения не имеют. Примем за данность 15 млн., из которых, кстати, собственно, американских меньше 1/3.
Все контракты выполнены. Все заказчики подтвердили — работы выполнены, качество хорошее. Более того, платили только после того, как работу выполнили. Значит, заказчикам ущерба нет, а если эти заказчики получали деньги из бюджета, значит, и бюджету нет никакого ущерба.
Существенно одно: средства по контрактам платили, заказчики получили полностью все, что заказывали, исполнители тоже. Дела нет.
— Как вы думаете, располагает ли Россия рычагами, чтобы добиться вашей экстрадиции на родину? И если все-таки этого не произойдет, рассчитываете ли вы, что борьба за ваше возвращение будет продолжаться? На что вы и на кого рассчитываете в России?
— Я думаю, что у любой страны достаточно рычагов. Вопрос только, как страна эти рычаги употребляет. Я, например, больше всего боюсь медвежьих услуг. Я гражданин России и, естественно, рассчитываю на помощь своей страны.
— Чем планируете заниматься после возвращения в Россию?
— Да продолжать все, что прервали таким насильственным образом. После государственной службы я вернулся в тот институт, директором которого был с 86 до 98 года.
Это мой коллектив, совершенно замечательная среда людей, выращенных великим конструктором нашей страны академиком Доллежалем. Мы вместе с этими людьми спасли половину атомной энергетики сначала от Политбюро, когда РБМК были приговорены после чернобыльской аварии. А потом, в 92 году, спасли от Запада. С этой командой мы сам институт спасли, потому что в 1989 мы потеряли треть бюджета, в 1992−93 в 36 раз упал бюджет. Тем не менее, теряя сантехников и шоферов (они находили другие места работы), мы приобретали великолепных физиков, специалистов по автоматизации, теплофизиков, прочнистов, эти люди шли в институт и занимались профессиональной деятельностью. Если бы они остались в своих умирающих коллективах, им пришлось бы заняться каким-нибудь отхожим промыслом, чтобы семьи не оказались на панели.
Мы не отдали наши здания и помещения под рестораны, магазины, казино, под склады, под офисы. Все живет и работает. Мы сумели построить производственные и дополнительные лабораторные помещения. И самое главное, мы каждый месяц платили людям зарплату, когда в нашей стране не получали ее иногда и годами. Мы обеспечили медицину: в институте работает лучший стоматолог Москвы, профессор Чиликин, и у него лучший кабинет в Москве, где сотрудники получают за половину коммерческой цены лучшие услуги. Там же и полно консультантов, которые приходят и при необходимости госпитализируют наших людей. Мы даже жилье в этот период давали. Не всегда бесплатно, иногда за беспроцентный кредит.
О среднем классе у нас много говорят, а мы этот средний класс в «НИКИЭТе» вырастили. Элита «НИКИЭТа» — это и есть средний класс.
— Евгений Олегович, у вас сейчас есть возможность сказать то, что мы вас не спросили, на чем вы хотели акцентировать внимание.
— Я спрошу прежде всего вас, профессионалы пера, микрофонов радио, телекамер, новостных лент. Кому вы даете трибуну, с чьей подачи вещаете? Если речь идет о нашем оборонном комплексе, почему ни Илькаев, ни Аврорин, ни Рыкованов не получают такие возможности, как партийный выскочка, дирижер голосования одной из фракций в Думе? Если речь идет об атомной энергетике — не Абагян, не Сараев, не Лебедев, не Драгунов, а человек, который строил вексельные пирамиды в нашей атомной энергетике так же, как Мавроди и «Властилина» в стране? Почему профессор Гордон, человек, никогда не работавший в нашей отрасли, но все годы с ней соприкасавшийся, знающий ситуацию не понаслышке, вынужден на периферии СМИ искать возможность высказаться?
«НИКИЭТ» тот самый, которого назначили пострадавшим, после того, как 5-го числа появилось это обвинение в Интернете, 6-го числа дал позицию коллектива, но не мог пробиться ни к каким центральным каналам.
Если такие сомнительные звезды вы зажигаете, кому это надо?
Чист ли я перед законом. Я просто бы ответил на этот вопрос, повторив слова Плевако, когда он в своем выступлении сказал: кто из вас без греха, пусть первым бросит в меня камень. На деле ситуация сложнее. Спасая от государства государственное предприятие, конечно, я не всегда думал о том, чтобы одновременно непомерные тогда налоги этому же государству отдать. Я творил полное беззаконие, когда заставлял частные предприятия делиться прибылью с государственным предприятием. И я, наконец, открыто призывал воровать. Призывал воровать специалистов у загибающихся институтов Академии, вузов, других отраслей. И мы многих специалистов спасли и спасли их семьи. Я горжусь таким воровством.
Вы меня не спросили, кого я защищаю, я сам отвечу на этот вопрос. Я защищаю, конечно, себя, но я защищаю и ту когорту красных, как я называю, директоров, оболганных, сегодня почти забытую когорту созидателей, которые назначены были еще в советские времена, но спасли России то, что сегодня работает. Если предприятие работает, директору можно ставить сегодня памятник, не разбираясь, как он действовал в 1990-е годы, просто за то, что предприятие работает. Эти люди не стали олигархами. Для них родной дом был — предприятие. Для них коллектив — это семья. А семью не грабят.
Я был в шести составах правительства. Там были разные министры. Одни всей своей жизнью подготовлены к этой тяжелой ноше, потому что работа министра — это тяжелая ноша. Другие — случайные люди. Но я не видел там коррупционеров, я не видел там воров.
Это образ, который нам навязывается, который подкинут из-за рубежа и очень активно у нас муссируется. И я защищаю своих коллег по государственной службе. Паршивые овцы есть всюду, и если, семь раз проверив, вы нашли такую паршивую овцу — вперед, к микрофону, к тексту, куда угодно. Но бросил перчатку — к барьеру.
Я хочу сказать людям, которые нас слушают. Сегодня нам не грозит ядерная атака, все сделано, чтобы стало невозможным такое нападение на нас. Нам грозит разложение изнутри, и ступенями этого разложения является превращение страны из высокотехнологичной в сырьевую. Это подталкивание творческого потенциала к эмиграции на десятые роли — удваивать чужой, а не наш ВВП. Разрушение восьми оборонных ведомств и бешеное сопротивление тому, чтобы создать атомпром, — из этой же серии.
Я уже не говорю о том, что происходит с нашей культурой, великую культуру нам поп-арт заменяет. Создание образа неуправляемой страны с вороватым, коррумпированным руководством — это шаг к оккупации нашей страны, для которой не потребуются даже иностранные войска. Со своими проблемами мы должны справиться сами.
6 сентября 2005,
фото из архива редакции
