Гражданин начальник, или мы — монтажники

В преддверии десятилетия газеты мы объявили два конкурса.
КОНКУРС ФОТОГРАФИЙ для фоторубрики «Город — это люди» и КОНКУРС «СПРАВОК» («Справки» — от исторических до практических). Работы можно прислать по почте, по e-mail [email protected] или принести лично по адресу: Пионерская, 19а, редакция газеты «Новый Город №". А вас, дорогие авторы, ждут призы!
Редакция

Предлагаем вам очередные конкурсные материалы. Первый материал нам предоставил Юрий Никанорович Шаров. Думается, такой «взгляд изнутри» строителя объекта в самые первые его годы ценен и интересен. Жаль только — нет и не могло быть никаких снимков того времени: снимать было строго запрещено.

Гражданин начальник, или мы — монтажники

После окончания электромеханического техникума города Горького в 1950 году мы, четверо техников, прибыли в Москву первого августа за направлением на работу. В здании на Цветном бульваре с нами разговаривали через окошечко, куда мы сдавали свои документы. Окошечко (из-за высоты и толщины стен человека было не видно) быстро раскидало нас по уголкам нашей страны.

Когда я подал документы, то меня спросили, есть ли какие изменения в биографии, на что я сказал, что есть. Окошечку это не понравилось. Оно захлопнулось и велело мне подождать. Через некоторое время мне вернули документы и велели идти на Солянку, где меня принял начальник отдела кадров Монтажного Управления МВД майор Кузнецов, вежливо и корректно спросил меня о специальности и откуда я приехал. Потом подвел меня к карте, висевшей на стене, и показал черные точки — куда хотел бы я выехать на работу? Это были Урал, какой-то поселок в Грузии и… Саров. Я показал на Саров. После короткой беседы и разъяснений, как добираться до места, майор велел мне вернуться домой и ждать вызова.

Вызова я ждал два месяца. И в первых числах октября со станции Шатки по узкоколейке на открытой платформе, груженной гравием, ехал в Саров, о котором начальники из Москвы мне говорили, что название Саров нигде не спрашивать и не упоминать.

Поселок, на землю которого я вступил поздним вечером, запомнился цепочкой ярко горящих фонарей, освещающих плотный дощатый забор первого завода, тремя красными зданиями и Управлением строительства, которое размещалось в соборе Богородицы, где была и знаменитая в то время столовая — «Веревочка». Дежурный по управлению отправил меня на «козлике» в общежитие по улице Победы, где я увидел большую группу ребят, техников-строителей, которых потом встречал часто на строительстве в качестве десятников, мастеров, прорабов. Они все тоже недавно приехали по путевкам молодых специалистов.

На другой день меня принял начальник монтажной конторы № 10 Мирон Григорьевич Аронсон, капитан технической службы, он и направил меня к Владимирову. Электромонтажный участок располагался в здании барачного типа, где был электроцех, изготавливавший нестандартное оборудование: электросборки, электрощиты, различную электроаппаратуру и арматуру для светильников. В комнате сидело несколько человек — прорабы вольнонаемного состава и начальник участка, которому я доложил, что прибыл по направлению. Из-за стола поднялся, вышел ко мне упитанный, с кудрявой светло-рыжей шевелюрой мужчина в хромовом, слегка потертом, но приличном еще пальто и в брезентовых сапогах, пожал мне руку и допросил: как устроился, специальность — и когда услышал, что я женат, искренне удивился. Это был Арон Яковлевич Владимиров, мой непосредственный начальник участка на будущие семь лет.

Весь день я пробыл на Механической базе. Механическая база — огромная территория, огороженная колючей проволокой, с вышками и военной охраной. То тут то там сверкала электросварка, шипела ярким огнем газосварка, кругом — груды металла различного профиля и готовых, уложенных в штабели металлоконструкций. Руководили этим производством специалисты высокой квалификации Юрий Новиков и Сергей Матвеев. Напротив мехбазы через дорогу — жилзона третьего промрайона, начальником которой был Шаронов.

Мой непосредственный руководитель в первый год работы — прораб Юрий Милков, приятной наружности бывший моряк, отсидевший пять лет с зачетами — в конце рабочего дня повез меня на участковом грузовике в поселок Боровое, где были сданы первые шесть 2-этажных домов, куда уже заселялись жильцы.

По пути он рассказал, с кем я буду работать. Это бригада заключенных и бригада вольнонаемных, все они — тоже бывшие заключенные, а те, к кому едем — работники объекта — «бобры». В последней квартире, где устраняли неисправности, окончив работу, мы почистились, вымыли руки и вышли из ванной, чтоб идти домой. Но в коридоре нам преградил путь с подносом и двумя рюмками коньяку — «бобер». «Ну вот, — сказал Юрий Михайлович Милков, — с крещением тебя». Так я стал мастером, а через год — прорабом электромонтажных работ.

В бригаде заключенных были крепкие здоровые ребята, чувствовалось, что с питанием у них нормально. Первое время я среди них чувствовал себя неуютно. Как их называть, инструкций никто не давал и первое время они обращались ко мне гражданин начальник; я потом их звал по фамилии. Ребята были старше меня и оказались людьми, глубоко пережившими свои проступки. А как хотели они домой! Вскоре я стал называть их так же, как они друг друга называли между собой. Шестидесятилетнего худощавого москвича называл дядя Миша, как и все его товарищи в бригаде, лишь бригадир называл его по фамилии.

Семь лет бригада работала исключительно грамотно и производительно, сквернословия и мата при мне никогда не произносилось. Здесь играл роль стимул сокращения срока заключения. При выполнении заданий на 150% им за один день засчитывалось три, а на 125% - день. В первый год работы не я их учил мастерству, а больше они учили меня профессионализму и мудрости жизни.

Бригадир заключенных, Мишка Усанов, «бугор» (на жаргоне бригадир), был лет сорока, ниже среднего роста, с седой головой и со сроком в двадцать лет. Управлял бригадой свободно и толково. Я наблюдал, как он с лукавинкой на лице пояснял разводку труб, кабелей, установку электрощитов, разъяснял работу электросхемы. Видел и другое, когда жестоко отчитывал их за брак, за невыполнение дневного задания и замахивался на кого-нибудь из ребят жгутом из провода, и только мое присутствие сдерживало расправу — так они хотели досрочно освободиться из лагеря. Когда оставались вдвоем в конторке, Мишка рассказывал о себе — каким барином жил во время войны в Казани, какой срок и за что имеют работники его бригады. Позднее я разгадал, отчего у него улыбка на лице. Здесь, в лагере, он тоже устроил себе сытую жизнь, и лукавинка появлялась, хотел он этого или нет, после выпитой водки.

Но рядом с ворами, каким был бригадир, были и интересные люди, про которых Мишка с издевкой говорил: «Это пятьдесят восьмая». Двоих из таких я знал поближе. Ф. И. Жучин — начальник строительного участка, прекрасный специалист и организатор. За годы работы мне так и не пришлось с ним поговорить. Вид у него был усталый; лет — около пятидесяти. С другим из «пятьдесят восьмой» — Иваном Ивановичем Киром, эстонцем, бывшим управляющим одного из заводов буржуазной Эстонии, мне пришлось работать рядом. Высокий, худой и щеголеватый, всегда при галстуке и темном костюме, Иван Иванович руководил электроцехом при нашем участке. В первые дни я не понимал, что он заключенный. Он очень правильно разговаривал на русском языке, но когда выходил из равновесия при споре с Владимировым, то его речь вызывала у нас улыбку, особенно если он еще и добавлял матерные слова с неточным ударением.

Прорабства старших прорабов Тагинцева, Мацкина, Милкова работали без принуждения, без нареканий. Особо отличалась на участке бригада Юрия Быкова, которая механизировала свой ручной труд и выполняла задания до 400% при технически обоснованных нормах выработки.

Плановых совещаний заранее не было, если какие вопросы волновали нас, мы заходили к А. Я. Владимирову. А вот Арон Яковлевич после рабочего дня был на совещаниях у М. Г. Аронсона, где они и просиживали до ночи. Производительность в строительстве была очень высокая. Срыва сроков побаивались, поэтому все и старались.

Вольнонаемные трудились добросовестно. Задерживались после рабочего дня по указанию или просьбе прораба редко; чаще самостоятельно оставались и заканчивали работу, сообразуясь с обстоятельствами. Не каждый месяц, но был у вольных ребят дополнительный выходной в день зарплаты. Приходишь на объект, где работали электромонтажники, а их нет, и так до следующего дня. Так и называли между собой этот день — днем монтажника. Но как они потом рьяно работали! Бывало, обходишь их на рабочих местах — молчат, иногда и поздороваться забывают, чувствовали, что виноваты.

Характерно — особенно в сравнении с нынешним временем — пьяниц, алкоголиков среди рабочих не было (был единственный случай пьянства за семь лет работы).

Специальные условия строителей и монтажников были не сравнимы с условиями работников объекта. Рабочие жили в старом 28 корпусе. Это длинное П-образное здание плохо отапливалось, в комнатах проживало до десяти человек. Общий холодный туалет с деревянными перегородками — все это покрашено известью, постоянный запах хлорки в коридорах.

В то трудное и жестокое время заключенные, отбыв срок, выходили из лагеря и оседали жить в поселке без права выезда к семьям. Не разрешалось привозить жену, детей и близких родственников. В поселке скапливались большие партии освобожденных мужчин, и они искали себе подруг. В жены брали тех, кто был свободен, или из местных жителей — на несколько лет старше себя. Потом друг у друга переманивали или просто отбирали силой.

Основная масса освободившихся из лагеря жила скученно в бараке. Особенно неприглядно выглядели бараки в весеннюю распутицу или в осеннюю пору, когда они, с лета побеленные, как застрявшие среди моря грязи пароходы, вдруг открывались перед тобой за постройками добротных финских и немецких домиков. Жили и в землянках. Так в центре поселка, всего в восьми шагах от водолечебницы, на склоне откоса, долго существовала землянка с торчавшей из земли трубой, а напротив через дорогу в нестандартном финском доме с высоким крыльцом располагался политотдел Строительства.

Неспокойно и горько было на душе, когда пожилые рабочие, пройдя войну, отбыв срок за свой проступок, ждали разрешения на выезд домой, к семьям. Писали жалобы, заявления и ходатайства в высшие инстанции, в Москву. Но безрезультатно. А ведь среди них были порядочные, искренне преданные, мужественные люди.

Фронтовик Т., награжденный медалью «3а отвагу» после окончания войны, ожидавший демобилизации еще на службе, был осужден на 5 лет (стоял в карауле по охране склада, к нему на свидание приходила девушка — осужден «тройкой» в течение двух дней), отбыв срок наказания, женился и жил в городе. Он был первым в городе, получивший медаль «За отвагу». От тоски по дому к близким бывали случаи самоубийства.

Из шести человек постоянно, в течение семи лет работавших вместе со мной, трое награждены значками «Отличник соц. соревнования РСФСР», медалями «За труд» и орденом «Знак почета». Это Геннадий Шидловский, В. С. Пичугов, И. И. Тюрин.

Отношение к нам жителей поселка, работающих на объекте, было настороженное, т.к. мы работали с заключенными. Иногда через товарищей спрашивали: отчего «освобожденный»? — но мы на это никак не реагировали. Мы работали и строили город для всех.

В 1952 году, хотя жена была в положении, меня отправили в командировку, т.к. допуск на секретные работы среди прорабов монтажного участка имелся только у меня. В апреле у меня родился сын, и мужские руки, которые нежно взяли сына и привезли на квартиру, были расконвоированного заключенного, которого на «козлике» Аронсона с другими заключенными послал в роддом Арон Яковлевич Владимиров.

Ю.Н.Шаров