Детство, отрочество, юность
Прошло больше месяца со дня внезапной кончины Станислава Александровича Новикова — выдающегося ученого и организатора научных исследований, внесшего большой вклад в популяризацию науки и подготовку высококвалифицированных научных кадров. Подведены первые итоги яркой жизни академика РАРАН и РАЕН, выдающиеся заслуги которого перед ВНИИЭФ и Россией отмечены и при жизни. Подлинный масштаб его личности начинает вырисовываться лишь спустя время после его ухода. Продолжаем печатать фрагменты автобиографической книги Станислава Александровича «Испытание взрывом».
Моей жене, Маргарите Александровне
Маленький поселок Каменка находится на левом берегу довольно широкой реки Мезень, впадающей в Белое море, у самого основания полуострова Канин Нос. (Помните детские стихи: «А я не знал, который — Канин, и показал на свой и Ванин»). Поселок рабочий, с небольшим лесопильным заводом, построенным в начале XX века купцом Ружниковым. Ширина реки в этом месте 3−4 км, два раза в сутки вода поднимается на несколько метров (до 6−7) под действием мощных приливов Белого моря. (Говорят, что это вторая река в мире по высоте приливов, первая, если не ошибаюсь, река Колорадо). Эти могучие приливы позволяют подходить к поселку большим морским пароходам, которые и вывозят продукцию лесозавода (в том числе и за рубеж, в скандинавские страны, Англию и Германию).
В 1970-х годах был даже разработан проект (правда, так и не осуществленный) приливной электростанции.
На противоположном берегу реки — небольшой город Мезень, районный центр. В царское время это было место ссылки политзаключенных. В разное время здесь отбывали ссылку Инесса Арманд, Демьян Бедный, Серафимович, Клим Ворошилов и др. Поэтому и завод в Мезени носил имя красного маршала — лесопильный завод № 48 им. К.Ворошилова.
В поселке Каменка 27 марта 1933 года я и родился. В паспорте до самой его замены было написано: «Место рождения — л/з № 48». Это «л/з» всегда вызывало недоуменные вопросы, возникала некая аналогия с «закрытой» зоной.
Отец мой, Александр Константинович Новиков, работал завучем, преподавал физику в Каменской средней школе, мать — Ольга Александровна Кириллова — преподавала русский язык и литературу в той же школе. Отец матери, мой дед, Александр Михайлович Кириллов, до 1924 года был священником в Мезенской церкви. Как дед выжил в первые годы Советской власти и последующие годы, когда было жуткое гонение на священнослужителей, можно только удивляться. Как говорили потом старики: «На Севере народ умный, и батюшку в обиду не дал». Мы с сестрой Валерией (родилась в 1937 году) деда очень любили и даже не подозревали (до 50-х годов), что он был священником. Так тщательно сохранялась в семье и среди соседей эта «тайна». Я всегда думал, что мой дед — учитель, он много лет преподавал в начальной школе. (Действительно, народ хороший был на Севере даже среди начальников, если в суровые годы репрессий доверили воспитание молодого поколения хотя и очень уважаемому человеку, но все же бывшему батюшке). Дед умер в 1942 году, осенью, мне было 9 лет. Я навсегда запомнил огромное количество людей, собравшихся на похороны из самых дальних поморских деревень (а до ближайшей деревни было верст 40).
И вообще, более интересного, порядочного и мужественного народа, чем на нашем Севере, я, наверное, не встречал. Может быть, детские воспоминания создали свой неповторимый образ поморов — дедов и родителей моих сверстников, школьных товарищей. У них начисто отсутствовало чувство угодничества перед любым начальником. Может, генетика такая была — ведь на Севере никогда не было крепостного права, и татары сюда не доходили. Двери в поселках и деревне никогда не закрывались на замки (их просто не было). Любимое слово при обращении к кому-то, даже старшему по возрасту, было «парень». Основные продукты питания — мясо оленей (им снабжали коренные жители Севера — ненцы), разнообразная дичь, рыба, грибы, ягоды. Кстати, они очень помогли выжить в первую военную зиму. Про дичь сейчас как-то не очень вспоминается, а вот рыба!.. Это прежде всего семга. А самая лучшая закуска — это только что пойманная семга. От нее отрезается ломоть, присыпается крупной солью… Далее — хариус, сиг, камбала (речная и морская), зубатка и, наконец, треска. Причем треска свежая, круглая и крупная. Только что привезенная с моря, она необыкновенно вкусна. Из тундровых ягод самая известная и вкусная — морошка, крупная оранжевая кисло-сладкая ягода (ее заготавливали бочками и держали на морозе). Для ее сбора выезжали под парусом на берег моря и жили там несколько дней (на берегу). В урожайные годы тундра на многие километры была оранжевой от ягод.
В наше уже не советское время французы брали в аренду многие квадратные километры в тундре, собирали морошку, которую из Архангельска самолетом отправляли в парижские рестораны.
Есть там еще один вид рыбы, местное название — пинагор. Она совершенно круглая, диаметром 20−30 см, с маленькими плавниками и большими, навыкате, глазами. Передвигается она только по течению. При отливе остается на берегу в какой-нибудь луже, плотно прижимает жабры и лежит в речной грязи («няше») до начала прилива. Мясо этой рыбы имеет необычайно тонкий аромат и вкус. Соленая, она теряет свои вкусовые качества, а свежая портится через несколько часов, поэтому за пределами Мезени ее, по-моему, никто и не пробовал.
Нечего и говорить, что основными увлечениями мальчишек были охота и рыбалка. Кстати, картошку в нашей местности до войны никто не сажал — снег сходил к середине июня, первые сильные морозы — уже в конце августа. Где уж тут расти! Но, оказывается, может расти, да еще как! Солнечная энергия дает жизнь всему растущему на Земле, а солнце на севере, в Заполярье, летом не заходит за горизонт!
Кстати, насчет незаходящего солнца. В 1942 году на север привезли сельчан, эвакуированных откуда-то из средней полосы. Многие приехали с курами и петухами. Так вот, петухи, глядя на незаходящее солнце, пели беспрерывно целыми днями несколько недель и, по-моему, все передохли.
Война для поселка была страшным испытанием. Мне кажется, да об этом и говорили вслух, что при составлении планов мобилизации забыли, что плотность населения в этих краях составляет ноль целых и еще много нулей после запятой на один квадратный километр. В результате в северных деревнях почти не осталось мужиков. Отец некоторое время был в Архангельске на курсах политработников и, несмотря на бронь, одним из первых в 1941 году ушел на фронт, воевал на Ленинградском фронте в звании комиссара отдельной разведывательной роты. Последнее письмо он написал 18 апреля 1942 года перед боем. В июле 1942 года мать получила письмо сослуживцев, что он погиб 19 апреля 1942 года.
Мать мы с сестрой в первые годы войны практически не видели — она работала в школе в две смены. Рано утром уходила, приготовив нам еду на целый день, приходила поздно вечером, почти ночью. Заготовка дров, питьевой воды и гнусное сосущее чувство постоянного голода — основные воспоминания о зиме 1941−1942 годов. Но ничего — выжили.
И вот 1950 год — год окончания десятилетки. Аттестат вообще-то был почти пятерочный, поэтому о поступлении в вуз не хотелось думать. А куда поступать? В Архангельске — ближайшем большом городе — было три вуза: лесотехнический, педагогический и медицинский, и еще мореходка, куда стремились все ребята поселка. Девчонки (в классе их было 8) однозначно решили — в педагогический. Про мореходку мать сказала категоричное «нет». Насчет лесотехнического института молчала. Я понял, что она хочет, чтобы я поехал куда-нибудь поближе к столичным городам. Неожиданно в Каменске оказался затрепанный справочник «Вузы Ленинграда» за 1948 год. Спасибо ему, это была судьба. Мы с одноклассником Сергеем Палкиным (нас было двое мальчишек в классе) долго его листали и, наконец, остановили выбор на Политехническом институте. Из всех ученых, представляющих кафедры института, оказалась знакомой одна фамилия —
Около Ленинграда все напоминало войну. Вокруг железнодорожных путей еще сохранились не заросшие травой воронки от авиабомб, лес был ранен, а когда проезжали станцию Малая Вишера, сдавило горло — отсюда отец прислал последнее письмо. Ленинград поразил красотой. Корпуса Ленинградского политехнического, замечательный институтский парк, огромная масса студентов, лаборатории, куда несколько раз водили абитуриентов, впечатляли. Не обошлось и без курьезов.
В те годы все прибывшие в Ленинград из других городов абитуриенты в обязательном порядке должны были пройти через санпропускник, после чего выдавалась справка для устройства в общежитие (санпропускник — это баня и термообработка белья). Я, естественно, не знал, что белье будут термообрабатывать. Дело в том, что перед отъездом мать со словами: «Смотри в оба, в Ленинграде много жуликов!» — зашила в нижнее белье пачку свернутых в трубочку сторублевых купюр. А ведь они были размером почти в печатный лист! Действительно, было спокойнее на душе, когда ощущал их под ребром. А тут… Выходим из бани в раздевалку — белья нет. Спокойствия как не бывало. Привозят на тележке груду очень горячего, парящего белья, кидаюсь к ней, ищу свои «родные» — все в сохранности, даже никаких подтеков от высокой температуры! Вот это были купюры!
Самое интересное, что в душе не было ни капельки страха, что мы не поступим, не пройдем по конкурсу. И, действительно, прошли… Может быть, потому, что на экзаменаторов производила впечатление запись в экзаменационном листе: «Окончил Каменскую среднюю школу, пос. Каменка Мезенского района Архангельской области». Некоторые даже просили показать на карте это замечательное место. А на устном экзамене по физике, я убежден, мне очень помогла северная скороговорка, которую понимают, наверное, только северяне и от которой я до сих пор так и не избавился.
Дело было так. Беру билет, понимаю, что все знаю, решаю задачу, подхожу к экзаменатору (пожилой мужчина, он потом нам физику читал на первом курсе).
— Давайте первый вопрос.
Немного волнуюсь, от чего речь получается еще быстрее, чем обычно. Тогда экзаменатор встал, походил, сел. Ну, думаю, где-то что-то не так.
— Второй вопрос.
Тут уж я на последней скорости выдал все, что знаю про подъемную силу крыла самолета. Опять длительная пауза. Экзаменатор встает и говорит: «Вы посидите немного, я сейчас…» Выходит. Сижу в полном смятении… Он появляется в сопровождении еще одного своего коллеги. Подходят ко мне. Экзаменатор: «Вот это тот абитуриент, о котором я говорил». Коллега: «Ответь, пожалуйста, на первый вопрос снова». Отвечаю, по-видимому, еще быстрее. Коллега экзаменатору: «Да, сложный случай… Но вроде без запинки, значит, знает, да и формулы на листке правильно написаны. Ставь пять».
Об этом случае я рассказывал много раз, в том числе и своим студентам в Саровском государственном физико-техническом институте.
Материал предоставлен Центром общественной информации ВНИИЭФ
