Этих дней не смолкнет слава
ЭТИХ ДНЕЙ НЕ СМОЛКНЕТ СЛАВА
Из воспоминаний участника белорусского партизанского движения
История Великой Отечественной — это трагедия судеб многих миллионов советских людей, героически отдавших жизни в борьбе с нацистской Германией, во имя Отечества и нашей мирной жизни. А тот, кто не помнит прошлого — обречен пережить его снова.
Судьба Алексея Даниловича Пятойкина похожа на судьбы многих советских солдат. Многое пришлось ему пережить, несмотря на молодость. Войну 19-летний Алексей встретил в Латвии, под Даугавпилсом. В составе 9-й парашютно-десантной бригады 24 июня 1941 года он вступил в первый бой с фашистскими захватчиками. Отступая по Белоруссии, под Великими Луками попал в плен. Около двух месяцев провел в Двинской крепости, в немецком лагере для военнопленных. Но ему удалось вырваться из ада фашистского заключения. На Белорусской земле, под Освеями в Витебской области, а затем в Полоцком районе, он организовал два партизанских отряда, которые вошли в состав легендарной белорусской партизанской бригады особого назначения, которую называли «Неуловимой».
ПЕРЕД ВОЙНОЙ
— Перед войной, в 1940 году, я закончил с отличием Лукояновское педагогическое училище и преподавал историю в Иванцевской средней школе. Государство испытывало нехватку учителей, и поэтому молодых людей, окончивших педагогические учебные заведения, на военную службу не призывали. Они нужны были гражданскому фронту.
Я принял решение отправиться в армию добровольцем, пришлось специально написать письмо на имя наркома обороны
Военная служба началась в полковой школе в Котельничах, под Кировом, где готовили сержантский состав (младших командиров). Благодаря среднему педагогическому образованию через месяц мне присвоили звание замполитрука.
В сорок первом, незадолго до начала войны, наш полк перебросили на формирование 9-й парашютно-десантной бригады резерва главного командования, которая дислоцировалась в Резекне Латвийской ССР. Пришлось пройти очень требовательную комиссию. Отбирали лучших по физическому состоянию и политической подготовке. Весь личный состав бригады комплектовался из молодых людей со средним образованием.
Предвоенная обстановка в стране была тревожная. Когда нас направляли эшелонами в Прибалтику на формирование бригады, я слышал опровержение ТАСС о готовившейся войне. Телеграфное агентство не раз заявляло, что никаких перемещений советских войск к западным границам не происходит, это ложные слухи, провокация. Мы критически относились к подобной информации, понимали, что, судя по тому, как быстро перебрасывали войска в Латвию, это тактический маневр.
Закончить боевую подготовку в 9-й ПДБ РГК полностью не удалось. 19 июня сорок первого года, за три дня до начала войны, бригаду подняли по тревоге. Командование поставило задачу: скорым маршем двигаться на Даугавпилс, на учения. Предстояло пройти до города 60 километров в пешем порядке, в полном боевом снаряжении. Вся техника — парашюты, тяжелое оружие — находилась в матчасти. Преодолев первые два-три десятка километров, мы расположились кольцом вокруг прекрасного озера.
22 июня на рассвете объявили построение. Комиссар бригады сообщил страшную весть: в 4 часа утра немцы перешли советскую границу. Началась война. Строй оцепенел.
ПЕРВЫЙ БОЙ
Быстрым маршем бригада преодолела последние километры до Даугавпилса (Двинск) и заняла позицию вдоль берега Даугавы, у автогужевой переправы, для отражения немецкой атаки на город. Стали быстро окапываться, грунт каменистый. Саперная лопатка до крови и ссадин натирала руки. Торопились. Неизвестность была страшнее всего. Никто не мог себе представить, что это последняя, может быть, минута в жизни. Хоть и поется — «Последний бой — он трудный самый», я бы сказал — первый бой, первое столкновение — это сложно, нужно выдержать.
В Даугавпилсе, кроме нашей 9-й парашютно-десантной бригады, дислоцировалась 23-я стрелковая дивизия. В первый день войны она выдвинулась навстречу противнику в направлении на Восточную Пруссию и в колонне, а не в развернутом боевом порядке, была разбита фашистами. Потом мне стало известно, что по этой дороге шла немецкая армейская группировка «Лееба», перед которой стояла задача захвата Ленинграда. В ее состав входил мотомеханизированный корпус Манштейна, который наступал в первом ударном эшелоне. «Леебе» суждено было почти полностью погибнуть под нашей северной столицей.
24 июня наша десантная бригада вступила в бой с передовыми частями противника. На мой взгляд, именно у переправы под Даугавпилсом фашисты встретили серьезное сопротивление. Семь дней они топтались на месте и не могли взять город, несмотря на то, что относительно быстро захватили мост с помощью полка «Бранденбург». Это специальное немецкое подразделение, целиком и полностью оснащенное советским обмундированием, оружием и техникой. Все хорошо владели русским. В первый день боя неожиданно с того берега реки появилась наша полуторка с криками: «Товарищи свои, не стреляйте!». И в самом деле из грузовика выскочили десятка два будто бы красноармейцев. У многих — кровавые перевязки: имитировались остатки отступающей 23-й стрелковой дивизии. Это была жестокая провокация, «Бранденбургу» удалось на короткое время захватить мост и просочиться в город.
На третий день боя в небе послышался гул и рев моторов: около тридцати бомбардировщиков летели на город. Мы удивились, но это были наши самолеты. Они бомбили немецкие позиции в районе переправы, и переброска основных танковых частей мотомеханизированного корпуса Манштейна на другой берег приостановилась. Правда, мост бомбометанием разрушить так и не удалось.
Под натиском превосходящих сил противника нам пришлось отступить на окраины Даугавпилса. Без паники и бегства войска отходили с боем. Мы выдерживали яростные атаки немцев уже в городе, не имея подготовленных позиций обороны.
На шоссе на Псков и Ленинград, между двумя кладбищами, в Строменском лесу бои разгорелись с особым ожесточением. Немецкие танки никак не могли совершить обходной маневр, чтобы окружить нас. Им мешали гранитные памятники и плиты, а потому фашисты атаковали в лоб, исключительно по дороге. Используя противотанковые гранаты, бутылки с зажигательной смесью, противотанковые ружья, нам удавалось, подбив несколько боевых машин противника, задерживать наступление. Фашистам, чтобы возобновить атаку, приходилось убирать с дороги свою искореженную технику.
Однако боеприпасов не хватало, перевязочные средства отсутствовали, невозможно было вытащить раненых в тыл. На рассвете, 28 июня, по цепи передали: «Отходим». Подошло подкрепление — части мотомеханизированного корпуса Лелюшенко.
ОТСТУПАЛИ, НО НЕ БЕЖАЛИ
Немцы все лето 1941 года ночью не воевали. Они нахально через громкоговорящую связь передавали: «Иван, будем ужинать и отдыхать». И действительно, ночью противник не наступал, постоянно выстреливая осветительными ракетами в сторону наших позиций. Эта тактика противника для нас стала привычной.
Сейчас много спекулируют на тему войны, пишут о том, что Красная армия бежала, никто войсками не командовал, старшие командиры находились в панике, а верховный главнокомандующий — Сталин — вообще спрятался. Но тогда как объяснить, что три десятка наших бомбардировщиков налетели на головную колонну немецких танков, приостановив фашистское наступление? Как случилось, что перебросили мотомеханизированный корпус в подкрепление? Те сказки, которые рассказывают сегодня, просто убивают нас морально. Да, обстановка была сверхтяжелая, но не сверхпаническая. Мы отступали, часто битые, без тылового обеспечения, но не бежали. Использовали любой природный рубеж, чтобы остановить, задержать немецкое наступление.
ПОТЕРИ БЕЗ ПОПОЛНЕНИЯ
Так случилось, что после моего возвращения из разведки за Даугавпилс с подходом на помощь мотомеханизированного корпуса генерала Лелюшенко нашу 9-ю ПДБ РГК сняли с фронта и перебросили в глубокий тыл, в Иваново, на доформирование и дообучение. В те дни я об этом не знал, поэтому свою часть обнаружить не смог. Решил отступать с малой группой оставшихся из 9-й парашютно-десантной. Наш боевой путь шел через Краславу, Индру, Полоцк, Витебск. Последней опорой стали Великие Луки. За этот железнодорожный узел бои разгорелись с особым упорством. Город не раз переходил из рук в руки. Доходило до рукопашной — такие схватки самые страшные. Мы здесь «уперлись» основательно. Не помню, сколько раз выбивали немцев. Я получил легкое ранение в руку. Помню под повязкой нетерпимый зуд. Один из «бывалых» советовал терпеть: «У тебя там черви, — это хорошо, заражения не будет». Когда немцы взяли верх, фактически окружив город, мы (группа около 20 человек) решили углубиться к ним в тыл. Оказавшись позади наступающей части противника, неожиданно встретились с немецкой полевой кухней. Там было не более десятка солдат. Когда их «уложили», наступила странная тишина. Пятерых немцев взяли в плен.
После таких и более существенных «следов» мы не могли обойтись без потерь. Бойцов осталось не более десятка, измученных попытками оторваться от немцев. В минутные передышки мы «зализывали» раны, приводили себя в человеческий вид. Каждый рассказывал, кто он такой, откуда, что было раньше. Так проходили своеобразную «фильтрацию друг перед другом». Враг сплотил нас, превратив в единое целое. Он был силен, опытен, «заражен» угаром непрерывных побед над европейскими странами. Зло, уверовав в свое арийское превосходство сверхчеловека, вступило в схватку с наследниками Александра Невского и Дмитрия Донского, Козьмы Минина и князя Пожарского, легендарных полководцев Александра Суворова и Михаила Кутузова.
Изматывающие столкновения, потери без пополнения, голод и октябрьские холода не сломили наш дух. В бою под станцией Езерище группу, в которой я находился, рассеяли. Опыт подсказывал — нужно затаиться, а затем идти на звуки «лесных обитателей». Мы мало знали друг о друге, кроме трёх оставшихся из разведгруппы № 9 ПДБ. За плечами у всех — опыт горького отступления, поэтому мы плотно притёрлись друг к другу.
ДЛЯ НАС ОН ОСТАЛСЯ КОМАНДИРОМ
Мы часто устраивали засады на дорогах, по которым немцы-мародёры выползали из малочисленных гарнизонов или полевых госпиталей в близлежащие деревни пограбить съестное у селян. Вот и на этот раз выбрали место засады в 2−3 километрах от небольшой деревушки на дороге, ведущей в сторону Невеля. Это 100−150 километров от Великих Лук. Услышав тарахтение мотоцикла, мы притаились. В сторону деревни проехали трое немцев. Мы решили их не трогать — они были «налегке». Долго их ждать не пришлось. Их было только трое, и груз они везли приличный, судя по работе движка мотоцикла. Мы дали прицельно по немцам несколько коротких очередей, мотоцикл перевернулся от резкого поворота, и убитые немцы вместе с добычей вывалились из него. По отработанному плану четверо наших подбежали забрать трофеи и поджечь мотоцикл. И тут случилось то, чего не ожидали: сидевший в коляске ефрейтор был не убит, а только ранен, и он из парабеллума выстрелом смертельно ранил майора в голову. Так погиб наш командир майор Дощенко (правильно ли вспоминаю его фамилию?).
Мы забрали два «шмайсера», парабеллум и часть награбленного. Мотоцикл с немцами подожгли. И ушли подальше в глухую чащу леса с телом погибшего на плащ-палатке. Похоронили без прощального залпа, по-мужски утирая слёзы. Кто он, откуда родом? Для нас он остался командиром. Наверное, он числится в числе без вести пропавших… Он не пропал, а пал в безвестном бою у незнакомого посёлка у обочины дороги.
Тщательно замаскировав нашу стоянку и могилу командира, мы пошли как можно дальше вглубь леса, надеясь на его гостеприимство.
КОМАНДУЙ НАМИ, ПОЛИТРУК!
Нарушил затянувшуюся тишину мой друг по ПДБ, «акушер», Саша Бочкарёв: «Ну, политрук, командуй нами». Положение моё изменилось. То я был за спиной у умудрённого жизненным и боевым опытом человека, а теперь будет молчаливый спрос боевых друзей с меня. Помолчав, я спросил, все ли согласны. Подвёл итог опять всё тот же «акушер»: «Молчание есть согласие. Кто „за“ — поднимите руки». Против не было.
Так я стал командиром боевой группы. У на теперь было четыре автомата, с учётом двух «фрицевских», четыре карабина и несколько гранат.
Мы располагали проверенными данными, полученными от местных жителей, что находимся недалеко от озера Невель, в 3−5 километрах от которого был большой лес. В этом лесу мы планировали сделать базу для зимовья. Этот лес был в треугольнике железных дорог: Невель-Полоцк, Невель-Витебск.
Ночи становились всё холоднее, пришлось задуматься о тёплой одежде. Но как её добыть? Как-то ранним утром мы подошли к одной деревне и увидели развешанную на верёвках одежду. Дни стояли солнечные, тёплые — видимо, люди подсушивали одежонку. Стыдно признаться, но за неделю наворовали кое-какие вещи для всех. Мне выделили хорошие портки и сносную фуфайку. Ночи для нас потеплели. Но не была решена главная задача — зимовье.
Мы нашли очень хорошее место на опушке леса, выходящего к небольшому озерку. Разведывая места вокруг озера, мы шли по лесу: я — впереди, замыкает сержант. Смеркалось. Шли осторожно, по самой опушке, вдоль кромки воды. И тут услышали лошадиное пофыркивание… Я поднял правую руку — условный знак «Внимание! Держать расстояние не ближе 5 шагов друг от друга». Берег озера был весь в камыше, я разглядел в этом камыше лодку. Вдруг из леса раздались одиночные выстрелы, а за ними автоматные очереди слева и сзади. Я укрылся в камышах и слушал, как перестрелка отдаляется, а потом и вовсе стихает там, откуда мы пришли. Воспользовавшись затишьем, я добрался до лодки. Это была плоскодонка. Я залез в лодку, и лёжа, работая руками как вёслами, стал отгонять лодку от берега. Быстро темнело. Лодка была худая, она стала тонуть, так что я оказался в холодной воде.
В ПЛЕНУ
Когда стихла стрельба и погасли последние немецкие ракеты, не выдержав холодной ванны, я выполз на берег почти в руки к немцам. Они приняли меня за местного жителя, с перепугу забравшегося в камыш во время перестрелки, и привязали на ночь к колесу фургона. Утром отвели в близлежащий лагерь военнопленных. Им оказалась обнесенная колючей проволокой площадь поля на окраине Невеля. Вскоре перебросили в поезде на станцию Езерище, а затем в Двинскую крепость, в оккупированный Даугавпилс, в концентрационный лагерь с жесточайшей дисциплиной, с ужасами, которые невозможно описать. Спустя месяц тяжелейшего заключения, впервые пришлось попасть на работу. Поездом, в шести открытых вагонах, сверху забранных колючей проволокой, нас привезли на станцию, где лежали двухметровые штабеля дров. Во время погрузки полупьяный гауптман (немецкий капитан) стрелял в затылок военнопленным, которые, как ему казалось, плохо работали. Во время возвращения в лагерь в вагоне один совсем ослабленный сорокалетний мужчина подсадил меня к себе на плечи, и мне удалось раздвинуть голыми руками колючую проволоку наверху, увеличив ячейку ближе к борту. Не помню, как смог «прорваться» через этот маленький квадратик. Подтянувшись, перевесился за борт вагона и, никак не рассчитывая, бросился головой вниз. Была ночь. Пришел в себя с обмороженными пальцами ног, полураздетый, лежа вдоль рельс. К счастью, под колеса не попал. Последнее, что слышал — сильный удар, будто немец стрелял в меня. Сознание приходило постепенно. Близко чернел лес. Я в нем укрылся — долго бродил, полуголодный, замерзший, оказался в одном из хуторов Двинского района, и перед новым годом меня укрыла семья Васильевых. Это было для них опасно, у них было двое маленьких ребятишек. Васильевы спрятали меня в хлеву, под колодой лошади, в специально сколоченном, похожем на гроб ящике, где я пролежал несколько недель. Вскоре рядом случилась трагедия: один из сыновей хуторян, проживавших километрах в пяти от Васильевых, спустился в эту зону на парашюте. По парашюту или по доносу немцы обнаружили его. Всю семью — как мне рассказывали, не менее десяти человек — повесили перед домом, дом сожгли, а для устрашения оставили несчастных висеть до весны.
ОТРЯД
Я твердо решил оставить Васильевых. О себе уже думать не мог. Перед Рождеством сорок второго в изношенном пальто и полурваных валенках, в которые меня одели, двинулся на восток в надежде вновь вступить в ряды Красной армии. Долго пришлось блуждать. Прошел латвийскую границу, станцию Индра и оказался на белорусской земле, в деревне Рубаново Освейского района Витебской области, где встретил группу, которая тоже шла на восток. Обстоятельства сложились иначе. В лесу, в первом же шалаше, устроенном в чаще, мы решили — нужно «шкодить», как говорили братья-белорусы. Здесь, в немецком тылу, можно наносить не меньший урон, не меньшую расплату за горе и несчастье оказавшихся в фашистском рабстве. Меня выбрали руководителем. Группа начала действовать, используя диверсионную тактику, первоначально ничего не зная о методах партизанской войны. Не хватало оружия, боеприпасов, продовольствия.
Трудно передать, как выжили зиму 1941−1942 годов. К весне будто из какого-то панциря живые вышли. Группа значительно пополнилась, превратившись в партизанский отряд численностью в 60 человек. Появилась информация, что в районе действуют еще несколько партизанских подразделений, в том числе так называемый Сергиевский отряд. Связаться с ними не удавалось. В это время мы осуществили несколько крупных диверсий, дважды жгли мост через Нищу. Опыт приходил, а оружие, взрывчатку, артиллерийский порох подбирали, что оставалось после боя. На вооружении отряда имелось стрелковое оружие, включая трофейное немецкое, два станковых пулемета ДС, два ротных миномета.
ГРУППА ПРУДНИКОВА
5 мая 1942 года под Полоцком мы обнаружили неизвестных вооруженных людей, остановившихся на привал на пересечении двух просек. Наш отряд шел под станцию Адамово с задачей взорвать водонапорную башню и поворотный круг. Смотрим — идут восемь человек в комбинезонах, все с автоматами. Ничего не подозревая, они остановились и присели покурить. Все произошло очень быстро. Им было предложено сдаться. Попытку оказать сопротивление мы пресекли. По документам выяснилось, что это разведывательно-диверсионная группа партизан, специально переброшенная через линию фронта. Через день встретились на том же месте. Дошли до деревни Щеперня — место глухое, в болотах, недоступное для немцев. На островке посреди топей дислоцировалась крупная группа партизан. Возглавлял ее капитан Михаил Сидорович Прудников, впоследствии оказалось — организатор партизанского движения в Полоцком районе. У него были помощники: комиссар (заместитель по политчасти)
Численность их группы не превышала 40 человек, почти все — офицеры так называемой отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН), которая подчинялась 4 Главному Управлению КГБ СССР. Формировался ОМСБОН из видных спортсменов Союза. Бригада имела полковое строение. В ее задачу входило участие во внешней обороне Москвы, а при вторжении немцев непосредственно в столицу это особое специальное подразделение должно разворачиваться в дивизию и держать оборону Кремля. Группу «П» перебросили в тыл к немцам из ОМСБОН для организации партизанского движения в Полоцком районе Белоруссии. Командный состав группы Прудникова готовили, чтобы управлять не только батальоном, но и полком.
ПРОВЕРКА НА ПРОЧНОСТЬ
Спустя некоторое время связные из Щеперни просили меня прибыть к капитану Прудникову. Он предложил задание, на первый взгляд, несложное. Дело в том, что немцы, захватив Прибалтику, подвергли ее население активной физической и идеологической обработке. Нашлись те, кто перешел на сторону фашистских оккупантов или активно поддерживал их. Жертвой таких действий немцев стала и Русская православная церковь в Прибалтике. В частности, Рижская церковь объявила автокефалию, отсоединилась от Русской православной церкви, и нам надо было провести работу с местным населением, распространяя специальную литературу и листовки. Маршрут определили: 600 км по Литве на Латвию, потом на Либаву и по всей территории Прибалтики до Риги. Прудников предложил выбрать боевую группу не больше 10 человек, чтобы не терять мобильность. Я чувствовал, что не нужен для такого задания, понимал — проверяют.
Мы прошли сотни километров по Прибалтике, вели активную агитационную работу, распространяли листовки: «О предании анафеме Рижской церкви, объявившей автокефалию», «Помогайте лесному войску партизан» и другие. По пути совершили ряд крупных диверсий: под станцией Турмонтово пустили эшел
