Я родом из древней бурлацкой столицы

Я РОДОМ ИЗ ДРЕВНЕЙ БУРЛАЦКОЙ СТОЛИЦЫ

На днях исполнилось 70 лет Льву Константиновичу Кузьмину — бывшему сотруднику ВНИИЭФ, одному из авторов Закона о закрытом административно-территориальном образовании (ЗАТО).

Основные вехи биографии Л. К. Кузьмина укладываются в десяток строк. Родился в 1935 году в городе Рыбинске Ярославской области. После семилетки — учеба в Рыбинском авиационном техникуме, который закончил с отличием. Дальше — учеба в Московском авиационном институте, работа в пятом и семнадцатом секторах ВНИИЭФ, где Л. К. Кузьмин прошел путь от инженера до начальника лаборатории. С 1995 года — на пенсии. Л. К. Кузьмин имеет ученую степень кандидата технических наук. За добросовестный и самоотверженный труд награжден правительственными наградами, в том числе орденом Трудового Красного Знамени.

ПРИЗВАНИЕ — ИНЖЕНЕР

— Лев Константинович, как получилось, что Вы стали инженером?

— В Рыбинске было два техникума — авиационный и речной. Я собирался учиться в речном, но меня друг отговорил. И именно в авиационном техникуме я впервые ощутил и оценил всю строгость и красоту той инженерии в широком смысле слова, которая свойственна всем отраслям промышленности, но авиационной в особенности. До сих пор я помню на память основы системы допусков и посадок, чертежные премудрости, которым меня обучали в техникуме.

— Но, решив посвятить свою жизнь авиации, Вы, тем не менее, оказались не в одном из авиационных КБ, а во ВНИИЭФ.

— В Московском авиационном институте я специализировался на изучении ракетных двигателей с ядерным реактором, предназначенных для полетов в космос. Видимо, поэтому меня и отобрали среди прочих выпускников для работы во ВНИИЭФ. Конечно, те знания, которые я приобрел в МАИ, здесь в первом приближении оказались невостребованными. Но, во-первых, у меня была крепкая инженерная подготовка, что позволило работать в отделе, выполнявшем широкий диапазон работ, начиная с конструирования и исследований и заканчивая передачей изделий на вооружение. А во-вторых, образование помогло общению с сотрудниками ракетных КБ, в том числе Янгелевского в Днепропетровске. А главное — с самого начала было ощущение важности, серьезности работы, связанной с ядерным оружием.

— Если не секрет, в чем заключалась эта работа?

— Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что наш отдел участвовал в очень важном исследовании работоспособности конструкции при ударной нагрузке. Вся тогдашняя наука применительно к физике артиллерийских снарядов была на порядок грубее, чем нам требовалось. В этой работе мы сталкивались даже с такими проблемами, как, например, измерение перегрузок до тысяч единиц. Отсюда, кстати, в Институте выросло целое научное направление — сейчас подобные измерения проводятся на очень высоком уровне. По проблеме ударных деформаций было проведено два испытания на Семипалатинском полигоне. При подготовке этих испытаний мне довелось поработать с Ю. Б. Харитоном. Что меня в нем поразило больше всего, так это его въедливость в хорошем смысле этого слова. Он говорил, что нужно знать в десять раз больше, чем необходимо для работы. Он интересовался всем, мелочей для него не существовало.

…И СБОКУ БАНТИК

— О Ю. Б. Харитоне ходят легенды.

— Я для себя делю людей по своеобразной шкале. Первое деление — как человек воспринимает юмор. Второе — может ли шутить сам. И третье, высшее — насколько он склонен подшучивать над самим собой. Так вот, по этой шкале я отношу Ю. Б. Харитона к высшей категории.

Однажды был такой случай. У него в кабинете что-то случилось с отоплением, и он вызвал слесаря. Я пришел к нему в кабинет с фибровым чемоданчиком. Это сейчас папки и кейсы, а тогда все ходили с такими. Открываю чемоданчик, достаю оттуда документы. Вижу, Юлий Борисович тихо смеется. Спрашиваю: может, я что-то делаю не так? «Нет, — говорит, — извините меня, я подумал, что вы сантехник, и был совершенно потрясен, когда вы стали из своего чемоданчика вынимать документы».

— Насколько я Вас знаю, Вы тоже не упускаете случая пошутить.

— Ну, а как же без этого? Однажды мы отправляли на полигон изделие, на котором была деформация в виде «розочки». Перед погрузкой в контейнер я «на удачу» привязал на лепестке этой «розочки» марлевый бантик. Так это изделие с бантиком на боку и отправилось на испытания. Кстати, испытания оказались успешными.

— Наверное, Вы нередко получали «выволочки» от начальства?

— Нет, в основном благодарности. Правда, однажды случилась такая история. На одном из полигонов мы вдвоем со слесарем работали в отдельном зале над секретным изделием. Как полагается, снаружи был приставлен часовой. Вдруг в комнату вваливаются пять полковников. Я закрыл изделие и с криком: «Немедленно покинуть помещение! Часовой!» — буквально вытолкал их взашей. Приехал с полигона, и Д. А. Фишман устроил мне разнос: «Лева! На вас жалуются! Наши заказчики в претензии, что вы не показали им, над чем работаете. Лева, надо бы поаккуратнее!». Он меня отчитывал, но я видел, что его глаза смеются. Еще бы они не смеялись! Сотрудник ВНИИЭФ, росту в котором чуть больше, чем «метр с кепкой», соблюдая требования режима секретности, выгнал вон пятерых рослых полковников — представителей заказчика.

ГОРОДУ — ИМЯ

— Лев Константинович, помимо работы во ВНИИЭФ Вы известны тем, что едва ли не первым выступили за возвращение нашему городу исторического названия. Как это было?

— Я же родом из древней бурлацкой столицы — города Рыбинска, который в конце 40-х годов переименовали в Щербаков (был такой партийный деятель), потом в Андропов. Сейчас моей «малой Родине», к счастью, вновь вернули историческое название. Это для города очень много значит. В 1989 году на демонстрации все несли лозунги «Повысим производительность труда!», «Долой распределители!», а я нес плакат «Городу — имя». Именно имя, хотя у городов не имена, а названия. Но я решил — умный поймет, а дурак подумает, что так и надо. Тогда мне из публики кто-то крикнул: «Тебя посадят!». Ну, не посадили, и слава Богу.

— А было ради чего рисковать?

— У нашего города, по сути дела, были клички, условные наименования. И это при том, что расположен он на историческом месте. А мы по инерции недавно отпраздновали пятидесятилетие города. По моему мнению, имя Саров еще только предстоит оценить. Это история, память наших предков, в том числе великих ученых. Поэтому как бы не впасть в другую крайность, вычеркивая из истории Сарова те годы, когда он был Арзамасом-16.

— Одним плакатом Ваше участие в переименовании города не ограничилось?

— В текст Закона о ЗАТО удалось включить отдельную статью о том, что город должен иметь открытое наименование, благодаря чему и появилась возможность возвращения ему исторического названия «Саров».

БРОСОК НА АМБРАЗУРУ

— Как получилось, что Вы — сотрудник ВНИИЭФ — оказались одним из авторов Федерального закона?

— Время было такое, и характер у меня, с точки зрения начальства, вредный. Понимаю, что лучше сидеть и помалкивать, но лезу на рожон. Все началось с того, что сотрудники семнадцатого сектора выдвинули меня в Совет трудового коллектива ВНИИЭФ. Тогда, например, пришлось воевать с администрацией Института, намеревавшейся записать в Уставе ВНИИЭФ, что жилой фонд является собственностью Института, отстаивать права простых людей, тем более, что начались задержки с зарплатой, вводились новые формы оплаты труда с использованием коэффициентов трудового участия. А в 1990 году я был избран в городской Совет народных депутатов.

— И приступили к разработке Закона о ЗАТО?

— Нет, никто и не думал об этом. Тогда разрушалась вся система государственного (ведомственного) снабжения нашего объекта продовольствием. Людей надо было спасать. И мы, как было принято, первым делом стали писать петиции президенту СССР М. Горбачеву, председателю Верховного Совета Б. Ельцину, нашему министру. М. Горбачев откликнулся, прислав сюда своего советника. И тот предложил готовить серьезный документ, встраивать наш закрытый объект в административно-территориальную систему страны.

В «статусную группу» городского Совета, разрабатывавшую проект Закона о ЗАТО, вошли исключительно сотрудники ВНИИЭФ, имеющие непосредственное отношение к разработке ядерного оружия. Конечно, можно было перепоручить это другим, но у нас было обостренное чувство ответственности за город, за наш Институт, за отрасль. Хотя с самого начала было очевидно, что тогдашнее руководство ВНИИЭФ этот Закон, мягко говоря, не приветствовало.

— Каков Ваш вклад в подготовку Закона?

— Я разрабатывал, в основном, социальный блок. Удалось включить в закон такие меры, как досрочный выход на пенсию — ожидалось массовое сокращение штатов, дополнительные отчисления на социальные нужды и др.

К сожалению, мы не успели ввести систему обязательного государственного страхования жителей ЗАТО на случай аварии или теракта. Росгосстрах не пошел нам навстречу, а страховая компания «Макс», которую тогда представлял М. Зурабов, предложила ограничить размер страховых выплат суммой, на которую можно было купить разве что холодильник.

НЕЛЕГКИЙ ВЫБОР

— Насколько мне известно, участие в разработке Закона о ЗАТО не прошло для Вас даром?

— Неофициально мне было заявлено, что Законом о ЗАТО я нанес ВНИИЭФ крупный материальный ущерб. Каким образом — не сочли нужным уточнить. Но создали такие условия, что я был вынужден отправиться на пенсию. Сейчас, как я слышал, примерно так же буквально выталкивают из Института одного из разработчиков Закона о ЗАТО И.Жидова.

Причем у меня была возможность позже обратиться к главе Минатома Р. Ф. Е. Адамову, которого я хорошо знал — он был комсоргом нашего факультета МАИ, а я профоргом. Но поразмыслил и решил, что на родной ВНИИЭФ жаловаться негоже.

— Как Вы сейчас, спустя почти 13 лет, оцениваете значение Закона?

— Я считал и продолжаю считать, что мы сделали большое дело, и не только для закрытых городов Минатома Р. Ф. и расположенных там предприятий. Как-то я прочел в газете «Красная звезда», что Закон о ЗАТО практически спас от нищеты и разрухи более 30 городов Минобороны Р. Ф., включая, например, Североморск.

— То есть чувства вины за «нанесенный ущерб» не испытываете?

— Нет. Выдающийся советский генетик Н.В.Тимофеев-Ресовский однажды сказал, что жизнь надо прожить так, чтобы было не стыдно умереть. Стараюсь следовать этому совету. Хотя это и нелегко. Помню, в 1957 году мы в МАИ готовились к фестивалю молодежи и студентов и к поездке на целину. Я был включен в команду физкультурников для участия в фестивале, а, надо сказать, им полагалось усиленное питание и красивая спортивная форма. Да и вообще событие было не рядовое. И вот тренируемся мы в колонне, руками машем, изображая «силу, молодость, красоту», а мне не по себе — мои ребята поедут на целину, а я останусь. И буквально в последний момент решился. Пять суток в «теплушке», военная палатка на 30 человек… Романтика! Правильно сделал, что поехал. Сколько заработал? Хватило на венгерское демисезонное пальто, которое, правда, потом украли…

НИ МИНУТЫ ПОКОЯ

— Случаем, в депутаты не собираетесь? Или уже потеряли интерес к «законодательному процессу»?

— Напротив, по-прежнему отслеживаю изменения в законодательстве, тем более, что сейчас его так перелопатили, что живого места не осталось. А в думу?.. В городском совете было 150 депутатов, избирательные участки были небольшими, можно было обойти всех избирателей и регулярно с ними встречаться. А сейчас участки в пять раз больше и для выборов нужны деньги. У меня их нет. Можно, конечно, где-нибудь взять, но потом придется «шестерить», отрабатывать, а это не по мне.

— Многие пенсионеры сетуют на то, что их забыли, не навещают бывшие коллеги по работе — не с кем поговорить, высказать наболевшее.

— Мне всегда везло на общение с умными, интересными и добрыми людьми. С бывшими коллегами по работе меня и сейчас связывают дружеские, теплые отношения. Много радости мне также доставляют встречи с соратниками по Закону о ЗАТО, с однокашниками по техникуму, сокурсниками по МАИ. Я даже однажды стихотворение написал о друзьях-товарищах, где есть такие строки:

Там, в глубине, под ворохом одежды,

Вещей, квадратных метров, льстивых слов

Не гаснет теплота друзей надежных

И их огонь тебя согреть готов.

— Чем занимаетесь в свободное время? Я слышал, у пенсионеров его больше, чем достаточно.

— Свободного времени практически нет — день расписан буквально по минутам. Каждое утро, например, начинается с ухода за домашним «лимонарием». Урожай составляет больше 20 лимонов в год, причем все они душистые, сочные, с тонкой корочкой, не то что те, которые на овощных прилавках. Огород небольшой — 4 сотки, и, чтобы посадить хотя бы по кустику различных трав, растений для настоек и приправ, приходится «вытеснять с боем» цветники супруги. Зимой? Зима — это самое благодатное время для ремонта квартиры. На пенсию не очень-то разгуляешься, так что два с половиной года я сам делал ремонт. Научился, несмотря на непрофильное образование. Остался лишь небольшой задел на следующую зиму.

— Как Вам это удается? Меня жена который год донимает насчет ремонта и безуспешно. Может быть, принимаете какие-то чудодейственные препараты, которые сейчас широко рекламируют?

— Я к лекарствам отношусь скептически. Когда меня спрашивают, помогает ли какая-нибудь микстура, говорю, что если бы я состоял из двух частей, тогда бы мог точно установить эффект. Вообще я придерживаюсь во всем инженерного подхода. То есть, чтобы сохранить здоровье, нужно строго следовать правилам технической эксплуатации организма. Курить я бросил 24 года назад и с тех пор ни разу не пробовал. Каждое утро — обязательная зарядка, в том числе выполнение специальных упражнений для мужчин. Сейчас, например, много рекламы всяких средств против кариеса. А я с молодости привык после того, как поем, полоскать рот. Оттого у меня и все зубы в целости и сохранности. За исключением одного, который я давно сломал, открывая бутылку. Но зубы мудрости пока еще не выросли, так что есть резервы для развития.

— Так держать, уважаемый Лев Константинович! Редакция газеты благодарит Вас за интервью и поздравляет с юбилеем.

Материал подготовил Е. Кокоулин