Пацаны 43-го года

От редакции:

Известно, что в 1942 году доля подростков на оборонных предприятиях страны составляла 15% работающих. Об этом сегодня как-то не принято говорить, и такого рода воспоминания, как правило, идут под рубрикой «детство, опаленное войной». В этом очерке, написанном еще к 30-летию окончания Отечественной войны, пафос совсем иной: гордость за то, что частица детского труда была вложена в Победу.

… Как-то разом прекратились ребячьи игры в войну, закрылись дворовые мастерские, изготовлявшие разного рода стреляющее оружие, которыми славился наш район, прижавшийся к реке Исеть, в Свердловске. Началась настоящая, Священная война, и вчерашние пацаны-драчуны тоже прониклись ответственностью за судьбу страны, которую знали лишь по урокам географии. Вполне естественно, что уверенности в скорой победе у нас было больше, чем у взрослых, и мы старались утешить плачущих и упавших духом женщин, провожавших на фронт сыновей и мужей.

На Урале лютая тяжесть войны накатывалась все сильнее по мере военных успехов захватчиков в 1941—1942 гг. Особенно трудной мне запомнилась суровая зима 1942−1943 гг. Вокруг солдатские вдовы и матери погибших на фронтах. Новые и новые проводы в армию тех, кто чуть подрос, и добровольцев старших возрастов. Осенью 1942 года ушёл воевать отец.

13-летние пацаны с усердием обследовали сбитый «Хейнкель», выставленный на площади 1905 года, собирали (хоть из-под земли) металлолом, в тимуровских командах шефствовали над осиротевшими пожилыми женщинами, мечтали о победе и собственном вкладе в неё. Но, к сожалению, на работу до 14 лет решительно не принимали. Постоянно хотелось есть… Добыча чего-нибудь мало-мальски съедобного тоже была нашей каждодневной заботой. Очень холодная зима. К утру вода в ведре замерзала в лед. Да что об этом!

…Ранней весной 1943 г. мы переехали в Курган, в дом моего деда. Мне исполнилось 14 лет. Все предприятия тогда выпускали продукцию для фронта. Я поступил работать на завод (в метрическом свидетельстве проставлены штампы «Союзлесотара»), который был подчинён головному минному заводу и готовил ящики для батальонных мин 82 мм калибра и бочки под солонину с мясокомбината (тоже, естественно, для фронта).

Обучение столярному и бондарному делу состоялось за один день, и в дальнейшем каждый из нас (я имею в виду пацанов) самостоятельно трудился у своего верстака, равняясь на опытных стариков и женщин. Первое время я работал бондарем. У научивших нас делать бочки парней уже были на руках повестки в военкомат, и вскоре ребята нашего поколения стали заправскими бондарями. С большим чувством на каждой изготовленной бочке мы выводили краской: «Смерть фашистам!».

Через некоторое время меня поставили на другой участок: изготавливать ящики для мин. Здесь тоже все операции: нарезку досок и брусьев на циркульной пиле, превращение их в прочное изделие под две мины, установку крышки, петель, замков и ручек — выполнял один рабочий, без какого-либо разделения труда. Только обработку посадочного места для мин специальным составом и складирование готовых ящиков для отправки производили специально выделенные люди.

Мне до сих пор немного неловко перед фронтовиками за то, что наши ящики были занозистые и некрашеные. Зато, надо полагать, они хорошо горели в костре и фронтовой печурке, обогревая солдат в минуты затишья.

Приходилось работать и на токарном участке — обработке корпусов мин в основном цехе завода. Здесь мы обтирали поступавшие по транспортерным лентам еще горячие от скоростной обработки корпуса и выставляли их рядами «на попа» — картина, многим знакомая по документальным фильмам военных лет.

Цех деревянной тары представлял собой огромный деревянный сарай, ряды верстаков, деревообрабатывающих станков разного назначения и пил. Ребятам приходилось работать на многих из них, случались травмы. Работа шла без перерывов (только на обед) и с молчаливой сосредоточенностью, часто — в ночную смену. Наверняка были руководители и задания, но, как мне представляется теперь, каждый рабочий тогда сам стремился выдать за смену максимум ящиков, зная, что это нужно фронту. Хорошо запомнил только одного начальника: это иногда на бричке, в которую был запряжен сильный нетерпеливый конь, приезжал директор (а может, военпред) с основного завода. Одет он был с ног до головы в черную кожу (кепка, куртка, галифе, сапоги), в руках держал короткий кожаный хлыст (конечно, для коня), был строг и озабочен, но не ругал, а подбадривал и интересовался, не подводят ли поставки материалов и как нас кормят…

Нередко после ночной смены мы, набрав из-под циркульной пилы опилок, засыпали от усталости на пару часов где-нибудь в углу под грохот молотков и визги пилорам. Наши силы хорошо подкреплял ежедневный обед в столовой — суп из жирных бараньих кишок, поступавших по кооперации с мясокомбината.

По молодости усталость после работы исчезала довольно быстро, и все другие моменты жизни не проходили стороной: мы читали газеты, переставляли флажки на карте, отмечая линию фронта, копали картошку, ходили смотреть «Чапаева» и «Котовского»…

В Курском сражении был тяжело ранен отец. Он оказался в госпитале в Кургане, и вблизи семьи выздоровление пошло заметно быстрее; отец велел мне продолжать учебу в школе. В ноябре нас принимали в ряды ВЛКСМ.

До конца войны, до Великой Победы, было еще полтора года.

Юрий Дегтярев, 3 мая 1975 г.

ОТ МАЛЬЧИШЕК ОБРАЗЦА 1930 ГОДА
СЛАВНЫМ ВОИНАМ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ
Я не хлебнул солдатской доли
Военных лет. Не привелось.
Но видел, как людское горе
В тылу лилось.
Не слышал грома канонады
И свист свинца,
Но знал одно — работать надо
Мне за отца.
Мой одногодок знает это,
Не даст соврать.

Гудела пламенем планета —
Шла рать на рать.
А я мальцом полуголодным,
В заплатах весь,
Встал у станка в цеху холодном,
Как боль и месть.
В противоборство вражьей силе,
Как в горле кость.
Откуда в детской моей силе
Вдруг зло взялось?
Все было: голод, горе, стужа.
Но жалоб — нет!
Я был отцу на фронте нужен
Лишь для побед.

Работал я порой до бреда
В недетском сне.
«Для фронта все!
Все для победы!» —
Был лозунг — мне.
И был необычайно сладок
И мал паек…
Но знал я — трудно.
Знал я — надо.
Я был боек
В отцовском грозном автомате.
Я бил и бил.
— Вы этого хотели? Нате —
Простор могил!
Вы сами пожелали в гости
Ногой на стол?
Ну что ж — кладите свои кости
Под сень крестов!

Я был мальчишкой желторотым,
В начале лет,
Но был с отцом в составе роты —
Я в партбилет
Был фотокарточкою вложен.
И множил гнев.
Я был всем тем, чем быть возможно,
Все претерпев.
Я ждал лишь день одной Победы
И лишь ее.
И это было мое кредо,
Лицо мое.

И день пришел, весной объятый,
В далекий год,
Неповторимый Сорок Пятый!
Я так был горд!
Я так был счастлив — даже плакал
(В груди волна…) —
Что вот пришла она — расплата
За все сполна!
Все мое детство ликовало
В тот Май, поверь —
В своих коричневых подвалах
Задушен Зверь.
Он на паучьем знаке распят,
Раздавлен в блин!
И Мир вернулся к людям счастьем
Как властелин.
Смеемся в радости огромной,
Поем хвалу…
И лишь Солдат усталый скромно
Присел к столу.
Хмельного выпил.
Глянул строже:
— Силен был враг.
— А если кто еще?
— Ну что же… Вновь будет так!

Владимир Шахов,
6 мая 1975