Военные годы на Урале
Воскресный день 22 июня 1941 года в Перми, где я жил в то время, был тёплым и солнечным.
С утра пораньше мы с друзьями, переправившись на речном трамвае на правый берег Камы, пошли на полигон Мотовилихинского пушечного завода. Зона полигона была запретной и потому безлюдной, богатой ягодниками, с отличными полянами и перелесками. Мы удалились от Камы километров на 6, ближе к щитам, по которым по будним дням велись стрельбы с позиции, расположенной на горе возле пушечного завода.
На полигоне мы расположились на берегу речушки, отдохнуть. Вскоре я услышал, как над головой пронёсся какой-то журчащий звук. Я посмотрел вверх. Небо было голубое, без единого облачка, и не было видно птиц. Затем послышался глухой удар со стороны щитов. Не успев сообразить, в чём дело, я услышал более сильный журчащий звук и почти одновременно — удар упавшего на противоположном берегу речушки снаряда-болванки!
Мы подхватили вещички и побежали с полигона. Почему начались стрельбы в воскресенье?! Такого никогда не бывало!
Домой я пришёл в 13.45. По радио передавали классическую музыку. Родители были очень взволнованы. Они сказали мне, что в 14 часов (по местному времени) будет выступление
Я стал успокаивать их, уверяя, что сообщение не будет связано с войной. С Германией у нас пакт о ненападении, а мы не начнём войну первыми. (Так, во всяком случае, нас учили в школе и писали в прессе). Кроме того, Германия не сможет вести войну на два фронта — на западе и на востоке.
Отец обосновывал свою догадку тем, что с весны у нас скрытно ведётся мобилизация резервистов, якобы на переподготовку, а мама ссылалась на массовые перелёты ворон с востока на запад. Она утверждала, что такие же перелёты ворон были и перед империалистической войной 1914 года.
В 14.00 (по местному, пермскому, времени) нарком иностранных дел
На следующий день погода в Перми, словно почувствовав трагизм событий, резко ухудшилась: похолодало, пошёл мелкий холодный дождь. Люди на улице все куда-то спешили, были молчаливы, сосредоточены.
Вскоре городской комитет комсомола обратился к старшеклассникам с просьбой помочь в строительстве железнодорожной ветки от разъезда вблизи Перми до поля, где будет размещаться авиационный завод, эвакуируемый с Украины.
Я пошёл на сборный пункт, и нас отвезли на место прокладки насыпи. Там нас поместили в наскоро построенный большой дощатый барак, в котором мы безвыездно прожили три месяца. Всё это время мы либо работали на насыпи, вне зависимости от погодных условий, либо спали в бараке. Кормили нас из воинской полевой кухни. Свободного времени не было. Уставали страшно! Кроме того, угнетали сводки с фронта. Ведь у большинства ребят на фронте кто-нибудь да был.
Насыпь была сделана в намеченный срок и, несмотря на тяжелейшие условия работы (особенно осенью — в дождь и холод), участие в строительстве железнодорожной ветки оставило светлые воспоминания. (Приятно сознавать, что сейчас завод, к которому мы прокладывали дорогу, успешно выпускает моторы для современных самолётов).
Когда я вернулся со строительства железнодорожной ветки, родители отправили меня работать на завод. Меня взяли учеником шлифовщика в инструментальный цех боеприпасного завода № 10. Здесь я стал получать рабочую продовольственную карточку, по существу — единственную гарантию от голодной смерти!
После очередного призыва мужчин из технологического отдела цеха в действующую армию меня перевели в технологический отдел, где я работал вначале чертёжником, а затем — конструктором-инструментальщиком. Эта работа определила мою дальнейшую жизнь конструктора.
Это время в жизни людей нефронтового города было наиболее тяжёлым и трагичным. Запомнилось постоянное недоедание и усталость. По утрам и вечерам страшно хотелось спать. Не раз зимой случалось, что по дороге на работу я засыпал на ходу и просыпался, только наткнувшись на впереди идущего человека. Сейчас многие не поверят, что можно спать на ходу, но это было!
Я работал в инструментальном цеху, и мне было известно, в каких условиях работал завод. Например, задания на новые типы взрывателей, часто — лично от Ванникова (человека весьма крутого) — предписывали серийный выпуск новых взрывателей в чрезвычайно короткие сроки. Вскоре на заводе кончились запасы инструментальной быстрорежущей стали, и пришлось часть режущего инструмента изготавливать из простой углеродистой стали. В связи с этим потребовалось резко увеличивать выпуск инструмента на прежних производственных площадях цеха. Задания удавалось выполнять лишь за счёт увеличения времени рабочей смены свыше 12 часов!
В короткой статье нет возможности описать всю тяжесть жизни и работы людей в нефронтовом городе, поэтому я остановлюсь только на двух, наиболее ярких для меня эпизодах, которые на всю жизнь остались в моей памяти.
По служебным делам я часто бывал в цехах завода. В механических цехах конвейеры контроля и сборки взрывателей работали круглосуточно, в две смены по 12 часов. Наиболее тяжёлыми были условия работы женщин. Женщины среднего возраста и пожилые работали в механических цехах, а девушки и молодые женщины — на конвейерах сборки взрывателей. Работали «на казарменном положении»,
Я не могу забыть картину большого, основного цеха завода. Здесь, рядом со станками-автоматами, вдоль стен рядами лежали спящие женщины в чёрных телогрейках, в валенках на ногах — во всём чёрном. У станков-автоматов работали только женщины (мужчины занимались ремонтом станков и их заправкой материалом). После отработанной смены, сходив в заводскую столовую, женщины ложились спать плотными рядами тут же, в цеху, на асфальтовом полу вдоль стен (головой к стене, ногами — к проходу), на место, где спали женщины предыдущей смены. Положив под голову узелок с личным бельём, они от сильной усталости крепко спали на голом полу среди шума, вибраций и металлического лязга большого числа работающих станков-автоматов!
И так все годы войны, без отпусков!
Вообще, для женщин тыла военные годы были особенно тяжёлыми: и на заводах, и в сельском хозяйстве. Заботы о выживании семьи, постоянное беспокойство за родных на фронте — всё это неимоверно утяжеляло их положение.
Пермь из нефронтовых городов была первой в стране по дистрофии населения.
Не могу забыть, когда в 1942 году я попал в больницу, в палате на соседней койке неподвижно лежал молодой мужчина, с головой укрывшийся простынёй. Вечером он медленно поднялся и, держась за спинку металлической кровати, встал. Он был совершенно голый (бельё создавало ему неудобства). Я был поражён его худобой! Это был натуральный скелет, обтянутый серо-жёлтой кожей! На его впалом животе просматривались даже позвонки. Я не мог себе представить, как человек может двигаться, если на его костях даже не видно мышц! Моё удивление было настолько сильным, что я, к моему стыду, даже не помню, сочувствовал ли я этому несчастному человеку!
Постояв несколько секунд, он так же медленно опустился на кровать и лёг. Утром я проснулся от лёгкого шума. Открыв глаза, я увидел, как санитарка завернула его в простыню и, взяв, как вязанку дров, вынесла из палаты.
Позднее врач объяснил мне, что человек был болен дистрофией настолько, что его организм уже не мог усваивать пищу, а искусственное кормление приводило к сильным болям в животе, и он питался только за счёт «поедания» собственных тканей, до полного их истощения.
А сколько было в годы войны таких больных (особенно стариков и детей)!
Несмотря на тяжёлые условия работы, полуголодное существование и постоянное беспокойство за родных на фронте, люди не роптали на такую жизнь. Все понимали, что их труд необходим детям и мужьям на фронте. Лозунги: «Всё для фронта!», «Всё для Победы!», «А что ТЫ сделал для Победы?», «Родина-мать — зовёт!» — воспринимали с полным пониманием, всей душой.
В моменты получения похоронки на родного человека люди не прерывали работу, а шли на завод и вместе с товарищами по работе переживали личную трагедию. Тяжёлый труд и общая тревога делали общим горе каждого.
В 1944 г. нарком боеприпасов
Годы работы во время войны и сложные условия учёбы в институте определили мой характер на всю жизнь. Работа по 12−14 и более часов в сутки, честное и добросовестное отношение к труду вошли в плоть и кровь того поколения людей. Эти черты характера ветеранов оборонного производства были востребованы и после окончания войны, при создании и развитии атомной промышленности в нашей стране.
Сразу после окончания войны часть специалистов с завода № 10 была направлена на работу в КБ-11. Среди них: Алексей Константинович Бессарабенко — бывший секретарь парткома завода (здесь — директор завода № 1, а позднее — главный инженер Института); Валентин Викентьевич Дубицкий — бывший районный инженер-приёмщик завода (здесь — начальник технической приёмки изделий, а позднее — директор завода № 551); Тихон Николаевич Апполонов — начальник цеха (здесь — также начальник цеха); Николай Александрович Казаченко — технолог сборочного цеха (здесь — научный сотрудник, а позднее — начальник сектора) и другие.
В суровые годы войны они своим трудом делали всё для фронта, для Победы, а после войны отдавали все силы, чтобы не повторились страдания, выпавшие на долю нашего поколения.
Люди, пережившие войну, навсегда запомнили фронтовые подвиги, ужасы боёв, смерть и кровь родных и друзей, тяготы фронтовой жизни, а труженики тыла — непосильный труд, голод, холод, переживания за родных и постоянный страх каждой семьи за своих на фронте.
Необходимо, чтобы молодое поколение знало и помнило об этом, и делало всё возможное, чтобы не было войны.
Г. А.Соснин, пенсионер (ранее — начальник отделения № 5, зам. главного конструктора РФЯЦ-ВНИИЭФ)
