Стрелок-радист ночного бомбардировщика (продолжение № 2)
У каждого рода авиации своя специфика
— Однажды на нашем аэродроме еще и истребители стали базироваться. Закончилось такое соседство мордобоем. У них в день по несколько вылетов, а у нас вылет не каждый день. Они только днем, а мы только ночью, они нас никогда не сопровождали и не встречали. Мы на работу — они спать, мы спать — они на работу. Слово за слово, взаимные обвинения: «Вы не воюете!» — «Это вы не воюете!!» — «Нет, вы!!!». И пошло…
Боевые потери
— Ваш полк за войну потерял 236 человек летного состава. В дальней авиации, наверное, много потерь пленными. Вы после демобилизации еще не раз встречались с однополчанами. Появлялись ли вернувшиеся из плена?
— Вернувшихся из плена не помню, но бывало, что «не вернувшиеся из вылета» возвращались через большое время пешком. Например, в нашей эскадрилье вернулся Агеев Василий. Его самолет сбили при возвращении с бомбежки города Плоешти в Румынии. Сбили над сушей. Он в одиночку больше чем через месяц в полк пришел. И на чужой территории, и на нашей — никто не остановил. Никаких проверок в фильтрационных лагерях он не проходил, но в полку довольно долго «мариновался». Нет, не под арестом, но особый отдел некоторое время к полетам не допускал. Что-то выясняли. А потом допустили. Из другого экипажа пешком пришел штурман, майор Данькин, впоследствии ему присвоили звание Героя Советского Союза. И в других эскадрильях тоже возвращались.
Сразу после войны по решению замкомандира полка по политчасти Казаринова каждый экипаж обязали написать свою историю. Потом ветераны решили, что нужно историю полка написать и судьбы всех восстановить. Сбор материалов продолжался многие годы. К 40-летию Победы уже собирались договориться с писателями материал обработать.
И тут «выскочил» Иван Черных, к слету ветеранов написал и издал свою книжку. Вот она — «Ночные бомбардировщики». Докум. повести и очерки. М., 1984. С дарственной надписью, но очень слабая книжка. Ветераны говорили — «недоделанная». К примеру, в книге стрелок Кукса похоронен в 1941 году. А я с ним после войны много лет переписывался. Вот он на фото в 1985 году в Мачулищах на фоне Ту-22 рядом со мной. Не помню, вручил ли Черных Куксе свою книгу-похоронку. Беда не только в том, что книга слабая и много перепутал, хуже то, что отбил Черных желание у других продолжать работу над историей полка. А собранные материалы, наверное, где-то лежат.
ФРОНТОВЫЕ БУДНИ
— Бывали случаи, когда отпрашивались от вылета по состоянию здоровью?
— Никогда. Даже когда по-настоящему болели. Слова о долге не произносились, но в голову не приходило отпроситься от боевого вылета: ведь товарищи погибнуть могут, а я останусь… Болеть…
Но врач перед вылетами проверял самочувствие. Кто болен или переутомлен, тут же отстранял от полетов. И уговоры бесполезны — комполка был на его стороне. Меня ни разу не отстраняли.
Работы у медиков было немного. И хотя «где авиация стоит — кладбище не зарастает», все же авиация — это не пехота… Привозили с полетов и раненых, и убитых. Но чаще не возвращались…
У стрелков-радистов специфичные ранения бывали. Попадает в плексиглас колпака турели осколок зенитного снаряда, и мелкие обломки плекса впиваются в ничем не закрытое лицо. И потом врач десятки этих осколочков вытаскивает.
Из полка при ранении или заболевании старались не уходить. И из госпиталя настаивали на возвращении в свой полк. Как говорится: «В родном полку и собаки свои».
— Бывали ли отказы радиоаппаратуры, бортового оружия?
— Отказ радиоаппаратуры — это была редкость и предмет специального разбирательства. А отказы оружия — частенько.
На Ил-4 в турели стоял пулемет «БТ», а в нижней установке — «ШКАС». ШКАСы хоть по конструкции сложней, но отказов у них меньше. А пулемет Березина не любил перепада температур, и на высоте при сильном охлаждении у первого патрона иногда отрывалось дульце гильзы и оставалось в стволе. Его догонял следующий патрон и заклинивал пулемет. После первого случая командир экипажа поставил нам условие — либо самим набивать патроны в ленты, либо, в крайнем случае, контролировать набивку и смазку.
Один раз мы со стрелком Валькой Роговым даже бортовую лебедку приспособили, а один раз так и привезли заклиненный домой. А случай был неприятный — показалось, что на нас заходит истребитель, в такие моменты я командиром командую — дал указание «довернуть» самолет в нужную сторону, навел в подозрительное место — один выстрел, и пулемет заклинил…
— Обсуждали ли летчики и штурманы, результаты бомбежек, ведь и родные города бомбили, переживали ли за промахи?
— Ни разу не слышал, ни во время войны, ни после. Мы бомбили не города, а «точечные цели» — мосты, склады, ж/д узлы, порты и прочее. Результаты документировались. Разброс бомб у нас был небольшой.
Конечно, разговоры после каждого вылета были, и порой очень эмоциональные, но и самодисциплина была, и совет командира полка помнили: «Бойся и не болтай».
После одного из первых вылетов пришли экипажем в столовую. А там за одним из столов незнакомый лейтенант вроде как спит. Командир наш сходил, посмотрел, что за «вояка». Вернулся, сел за стол и приложил палец к губам, мол, будьте в разговоре осторожней.
Молча поели, вышли из столовой, спрашиваем: что это было. «Особист. И не пьяный. И не спит, слушает, о чем „разгоряченные“ летчики после вылета говорят».
Я сначала водку не пил, и не приучен был, и после первых полетов надобности в ней не было. Потом выпивать стал — напряжение снималось. Но напомню, что фронтовые 100 грамм выдавали только после боевого вылета. Вот и посчитай, много ли я за войну выпил… Разговоров больше…
— У молодого поколения благодаря современным фильмам в голове каша: НКВД, СМЕРШ, Особый отдел, и вроде как все одно?
— Про СМЕРШ, например, в книге «В августе 44-го» написано, СМЕРШ нас в Польше «прикрывал». А Особый отдел — это контразведка в конкретной части — противодействие утечке информации, сбор информации о моральном состоянии. Особисты даже в ШМАС были. Что помню? Например, был у нас курсант, который так отощал, что «прозрачным» стал — ну какая там авиация. С ним особист побеседовал и направил на медкомиссию. Медкомиссия признала здоровым, но назначила усиленный паек, и он быстро вошел в норму. Второй случай — парень якобы страдал недержанием мочи. Направили на комиссию. И первая комиссия показала, что он здоров, и вторая. Беседы с особистом не помогли, и через какое-то время парня из школы убрали.
— А что скажете про старший офицерский состав?
— С командирами повезло. Когда в полк прибыли, командовал подполковник Шошин, замом по боевой у него был Омельченко. Потом Шошин ушел, Омельченко Александр Михайлович стал командовать.
После войны — Александр Игнатьевич Молодчий, дважды Герой Советского Союза. Хороший командир был. Не подберу слова соответствующего, ну, хулиган, во всем хулиган, летать не боялся, начальства не боялся, нас в обиду не давал. Мы им гордились.
Замполит полка — Казаринов, «летающий» был, его уважали. Знал, как нам живется, помогал, чем мог. Командиром дивизии, в которую входил наш полк, был Меньшиков. Запомнился он таким случаем.
На самолете Поросенкова поменяли моторы, и их надо было обкатывать 3 часа. Поросенков взлетел и начал гонять на бреющем полете, кончилось тем, что подцепил в мотор сена с крестьянской повозки. Хорошо еще, что мальца-возницу только напугал. Радиатор охлаждения оказался забит, мотор перегрелся, и пришлось Поросенкову садиться на вынужденную.
На разбор случая с Поросенковым прилетел комдив Меньшиков. Выстроил полк:
— Кто желает летать на бреющем полете? Два шага вперед!
Строй стоит.
— Еще раз: кто желает днем летать на бреющем полете? Два шага вперед!
Строй стоит.
— Трусы. А я уже договорился с начальством, кто желает — взлетает днем и на бреющем летит бомбить Будапешт". Вот такой комдив был. Наказание Поросенкову было — отстранение от трех боевых вылетов. Хуже и обиднее наказания тогда для нас не было. Сейчас понимаешь, что, может, на три полета жизнь продлевалась, а тогда… По боевым нравам — очень строгое и обидное наказание.
А вот другое наказание от другого комдива и после войны. Прилетел комдив, Герой Советского Союза Балашов полк проверять. Заходит со свитой — свои замы, полковое и эскадрильное начальство — в казарму, а в конце помещения, на втором ярусе, солдатик сидел, подворотничок подшивал. Солдат себе под нос возьми да скажи: «По улицам слона водили, как будто напоказ…». Генерал расслышал и дал солдату 10 суток ареста. Разницу — за что и какое наказание — чувствуете?
— Сегодня вспоминают, как бы сказать точнее, о присутствии православной веры во время войны, ваш рассказ о том, как сели в темноте у церкви и живы остались, в эту «копилку» наверняка попадет, а есть ли еще воспоминания?
— За всю войну в церкви был один раз — в городе Клецке. Пошли в увольнение с друзьями как раз на Крещение. Народу битком. И запомнил только, что, когда ко мне бабушка подошла с ящичком с надписью «На храм», вывернул карманы, нашел 10 рублей и сам вложил.
— Вы про деньги вспомнили. Платили ли Вам за боевые вылеты и сколько?
— Мое денежное довольствие — что-то около ста рублей. Из них 75 рублей отдавал на военный займ. Остаток был мой.
Когда мы прибыли в полк, доплат за боевые вылеты не было. Но летчики стали «бузить», обращаться к комполка, замполиту. Тогда начфин куда-то съездил и привез приказ, что надо деньги выплачивать. И через какое-то время мне выплатили деньги «за выполнение боевых заданий» — что-то около 1000 рублей, несколько раз, но сумма колебалась. Один раз выплатили 5000 рублей. Я эти «боевые» деньги отсылал домой матери. Когда она получила пять тысяч, то написала мне в письме: «А ты их не украл? Я их пока не трачу, чтобы ты мог вернуть».
А вот какая история произошла со мной на Пасху после войны, в 1947 году. Партийные органы решили испортить праздник и заставить народ в пасхальное воскресенье работать, а для этого привлекли армию. Перед самой Пасхой замполит вызвал человек семь и приказал: «Отбываете в распоряжение местного райкома партии». Ну что делать — приказ. Выдали задания и направили в колхозы уполномоченными: «Для проверки хода весенних работ». Мне достался колхоз в том самом месте, где сходятся границы России, Белоруссии и Украины, где «Один пiвень на три республiки спiвае». (Общение с украинцами не прошло для меня бесследно, как-то сами певучие слова в язык входят. Когда я домой вернулся, мама, слушая мои рассказы, смеялась: «Совсем хохлом стал». Да мы — белорусы, украинцы и русские — народ один).
Приехал. В контору колхоза зашел, представился. Председатель мне подробно изложил план работ на воскресенье. С секретарем парторганизации потолковал. И определили меня на постой к деду. Дед про мое задание расспросил и сказал: «Не бери, сынку, в голову, что сегодня и завтра увидишь, а то с ума сойдешь».
Что мне делать, чем заняться, не понимал. Пошел прогуляться, но к вечеру село обезлюдело. Только дежурная девчонка у телефона в правлении. Все у церкви. Мне показалось как-то неудобно туда идти, и я лег спать. Проснулся — дед к столу зовет. А на нем бутылочка водки, предмет особого внимания деда, закуска, яйца раскрашенные… «Поговорили», я опять уснул. Утром — в правление. Девчонка говорит: «Председатель ушел туды», — и рукой показывает. «А секретарь?» «А он — туды», и в противоположную сторону. Пошел на конюшню, мальчишки бороны снарядили, и на лошадях — в поле. Но когда я до поля добрался — увидел бороны в куче, лошади стреножены, и никого… Бродил-бродил, никого из начальства не повстречалось. Вернулся к деду. Он обрадовался: «Мать солдат пришел, доставай праздничную, — и шепчет: — «Не отказывайся, а то одному мне не выставит». Выпили, закусили. Так прошло воскресенье.
В понедельник утром прихожу в правление — все на месте, все работают. Председатель дал мне справку на узенькой полоске бумаги: «Все намеченное на воскресенье выполнено полностью, а боронование перевыполнено. Справка выдана уполномоченному для представления вышестоящему руководству». Подписи, печать. Попрощались мы с дедом, как родные, обнялись… «Я ж тоби казав, уполномоченный, не бери до головы…»…
Когда замполит построил вернувшихся из «пасхальной» командировки, с улыбкой сказал: «Молодец старший сержант Редюшев — справку о перевыполнении привез».
Награды
— Ветераны порой именно грамотой-благодарностью главнокомандующего гордятся больше, чем медалью. Молодому поколению непонятно — медали, ордена из метала, а благодарность — невесома. А мне кажется, что и металлические награды, по существу, те же благодарности, поскольку льготы от них тоже нет.
— Не всегда так было. К ордену Отечественной войны мне выдали три книжечки: одна — удостоверение, вторая — талоны на бесплатный проезд раз в год в любую точку СССР и обратно, и третья — ведомость на получение 20 рублей в месяц. Не помню почему, но я получал не помесячно, а крупными выплатами, и один раз получил сразу 580 рублей. Выплаты эти, если не ошибаюсь, еще при Сталине отменили. Проездом я так ни разу и не воспользовался. А потом и его отменили. Хотя мне известен случай продления льгот. Мой тесть был награжден медалью «За боевые заслуги», а в книжечке к ней была задокументирована льгота — бесплатный проезд на городском транспорте. Жил тесть в городе Жигулевске. И контролерам эту книжечку показывал. Его убеждали, что льготы отменены. А он: «Я воевал? Воевал. Победил? Победил. Ты контролер — кто? Я тебя не знаю. А подпись чья? Председателя Президиума Верховного Совета!». Его и в милицию отводили, а он стоял на своем. Отпускали. Цирк бесплатный. И разрешили городские власти ему одному, в качестве исключения, ездить бесплатно.
К благодарностям у ветеранов действительно особое отношение. Хотелось мне иметь на память фотографию стенда с наградами полка — ведь это и мои награды, переписку затеял и в 1994 году получил ответ из Энгельса. И выписку наград полка мне на память прислали. И поблагодарили за мой запрос.
— Обязательный вопрос к ветерану: как Победу встретили?
— А я две Победы встретил.
После Белоруссии мы перелетели в Бельск Белостокского воеводства Польши, где и встретили Победу. 8 мая ночью начальник штаба узнал о капитуляции Германии и от радости не удержался, рассказал часовому. И новость разлетелась по полку. Все, кто в чем, выскакивали на улицу, палили в воздух, ракеты пускали, радовались.
Наутро командир на построении командует первому попавшемуся офицеру: «Дай свой пистолет», — и выясняется, что ни у кого нет ни одного патрона. «Дурачье, хоть бы один для себя оставили — застрелиться». Но последствий не было, поскольку оказалось, что «шум-гам» наши жизни спас. «СМЕРШевец» рассказал, что в ночь с 8 на 9 мая группы диверсантов Армии Крайовой планировали нападение на аэродром и на казармы, где жил летный состав, но благодаря праздничному шуму и стрельбе диверсия сорвалась — они решили, что их обнаружили, и убрались.
— Сегодня без оглядки на союзников по Варшавскому пакту вспоминают страшные события, например, летчик-истребитель рассказал, что у них «аковцы» всех девушек из наземного персонала ночью в общежитии зарезали.
— Много таких случаев и во время войны, и после. И они не просто убивали, но смертью одних запугивали других, то, что называли «зверствовали», а сейчас называют террором. Армия Крайова отличалась особой жестокостью: вырезали караулы, перед убийством наших солдат над ними издевались — звезды на теле по живому резали… И обычно нападали так, чтобы не встретить отпора. Это не пропаганда, пропагандой было, что умалчивали про это.
— А как к нашим военным относились поляки, не «аковцы», а обычные люди.
— Нормально. Ну, разве что наши молодые офицеры пользовались повышенной популярностью у местных женщин.
Удивились, как зажиточно поляки живут. И сами работящие, и еще нанимают работников. Пригляделись, а у них немцы ничего не разграбили. Контраст с Белоруссией огромный. Ужились поляки с немцами. Сдали им евреев, которые занимались в основном торговлей и составляли полякам конкуренцию.
Причины натянутости отношений между поляками и нами были в их боязни коллективизации и раскулачивания и связи части населения с Армией Крайовой.
У них свои внутренние, как теперь говорят, «разборки» были. И так называемая Армия Крайова не только против нашей армии разбойничала, но и против своих, тех, кто с новыми властями сотрудничал. А поскольку поддержку большинства АК не имела, то уже в 45-м году решила перейти на территорию, оккупированную союзниками. Тогда польское правительство обратилось с просьбой к нашему руководству. И я думаю, решалось на самом высоком уровне — и самый последний боевой вылет на Западе мы сделали уже после Победы над Германией — 19 мая 1945 года бомбили части и обоз Армии Крайовой. Они прорывались на территорию западных союзников.
Но была и еще вторая Победа — над японскими милитаристами — союзнический долг выполняли.
(Следующую часть беседы редакция предполагает опубликовать к 60-летию Победы над милитаристской Японией.)
И.Жидов, А. Валяев-Зайцев
