Стрелок-радист ночного бомбардировщика
Андрей Федорович Редюшев родился в 1925 году в селе Лопатино Пензенской области.
Призван в армию в декабре 1942. С апреля 1944 по октябрь 1950 года служил в 5-м гвардейском бомбардировочном Севастопольском авиационном полку авиации дальнего действия. Стрелок-радист бомбардировщика Ил-4. Участвовал в 47 боевых вылетах. Последнее воинское звание — старшина.
Награды: ордена Отечественной войны 1 и 2 степени, медали «За взятие Кенигсберга», «За взятие Берлина», «За победу над Германией», «За победу над Японией».
С августа 1956 года по август 1994 года работал во ВНИИЭФ. Награжден орденом «Знак Почета». С 1994 года пенсионер.
ОШМАС № 65
А.Ф. (Андрей Федорович): — К 22 июня 1941 года успел окончить 8 классов и отпраздновать выпускной вечер. С началом войны добровольно отправился «на окопы», а через месяц нас направили в бригаду, обслуживающую проводные линии связи. К осени 1941 года Правительство СССР перебралось в Куйбышев, а связь с Москвой осуществлялась по обычным телефонным проводам, натянутым на столбах. Эти провода мы и обслуживали. Дело, как нам объясняли, крайне ответственное. В качестве возможных сценариев говорили и о возможности использования немцами самолетов для разрыва проводов «кошками».
В армию призвали в декабре 1942 года, 18 лет мне еще не было. Направили под Ульяновск, в г. Чердаклы, в ОШМАС № 65 (Окружная школа младших авиационных специалистов).
Получилось так, что учился я на стрелка-радиста бомбардировщика Ил-4 в сумме более года, но в ОШМАС — пробыл только до апреля 1943 года.
Пожалуй, это самое трудное время в моей жизни. Бесчеловечное отношение к курсантам: неотапливаемые казармы, почти голод, обмундирование… Да что там подробности рассказывать — вши заели! Мылись — раз в месяц… Нет, вспоминать подробности нет желания…
Вот обучали радиоделу и вооружению нормально. И офицеры-преподаватели к нашим бытовым бедам отношения не имели и дистанцировались от них. А вот старшины были «нечисты на руку». Даже мы, мальчишки, понимали, что «дело не чисто». Запомнился начальник школы майор Дитюк — такой толстый, что в автомашину «Эмка» ему садиться помогали — сам не мог.
В апреле 1943 года построили нас по тревоге, отчитали 50 фамилий, в том числе и мою. Дали 2 часа на сборы… На слуху тогда Сталинград был. «Неужели и нас…». Из Ульяновска доехали до Куйбышева и пересели в поезд … в Ташкент.
Приехали в Ташкент и отправились в местечко Карши, в школу летчиков-штурманов, переведенную из Рязани.
— Это та самая Высшая Рязанская школа штурманов ВВС РККА, базировавшаяся на аэродроме Дягелево? В 1941 году курсанты этих курсов совмещали учебу с боевыми вылетами. Я недавно выписывал потери учебных экипажей в архиве.
— А начальник этих курсов летал штурманом вместе с Чкаловым в Америку через Северный полюс, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант А. Беляков. Он был у нас в Московском физико-техническом институте начальником военной кафедры. Лекции нам читал…
А.Ф.: — Да, тот самый. Первые впечатления от школы не забыть: принимающий нас офицер, с двумя нашивками на груди — красной и желтой (знаки легкого и тяжелого ранений), сопровождающему нас лейтенанту, с трудом сдерживаясь, сказал: «Как вы могли так ребят замучить… посмотрите, во что вы их превратили… а если в бой, а если раздать им оружие, как вы думаете, в кого будет первый выстрел?»
1-я ВШШиЛ
И попали мы в добрые заботливые руки. Нас почистили и снаружи, и изнутри, одели, покормили, на белые простыни спать положили. И вроде та же страна, и те же русские и украинцы, но какая разница. Не забыть.
Наша школа тогда называлась 1-я Высшая школа штурманов и летчиков (1 ВШШиЛ). Курсы были офицерские, а стрелков и стрелков-радистов готовили «при курсах», чтобы экипажи успели познакомиться и слетаться.
Учитывая боевой опыт, в экипаж Ил-4, кроме пилота, штурмана и стрелка-радиста был введен еще четвертый — стрелок, чтобы прикрывать нижнюю полусферу. Условия для его работы своеобразные: лежит на полу — пулемет вниз «в люльке» опускается, прицеливаться нужно через перископ.
Отбор в экипажи проходил так: нас построили, и начальник курсов стрелков проходил с очередным командиром экипажа вдоль строя и давал нам устные характеристики. А командир экипажа брал себе понравившегося. Так в октябре 1943 года и сформировался наш экипаж: командир — Ушаков Борис Николаевич, штурман — Бузовский Павел, я — стрелок-радист и стрелок — Рогов Валерий Андреевич. Командиру был 21 год, старше меня на три года, без боевого опыта.
Два месяца мы были в Узбекистане. А затем перевели наши курсы в Челябинскую область. Аэродром располагался на станции Кумысная, поблизости город Троицк.
В Высшей школе и классы были специальные, и учили серьезно: конструкцию самолета, двигателя, аэродинамику, радиодело. Ежедневная тренировка приема-передачи азбуки Морзе на слух, доведение навыков до автоматизма. Учили стрелять из пулемета и на земле, и в воздухе.
— А что за работа у стрелка-радиста в полетах, именно как радиста?
А.Ф.: — Самолет взлетает, и, пока я не установлю связь, кружит над аэродромом, в полете я связь поддерживаю. Режим работы — «морзянка», свою станцию определяли по тональности — радисту нужно было иметь «музыкальный» слух. А в боевых условиях все время менялись коды — их, как стихотворение нужно было заучивать. До цели — общение одностороннее: я только на приеме, потом сообщаю о выполнении задания, спрашиваю пеленг
Связь мы держали только с аэродромом вылета, и что происходило на других самолетах до самой посадки, не знали.
Работа радиста контролировалась документально: после полета сравнивали мои записи со сделанными на земле. Причины несоответствия расследовались.
В конце 44-го у нас радиолокаторы появились, и в хвосте фюзеляжа за фотоаппаратами установили аппаратуру «С-Ч» — (свой-чужой), и я обязан был вовремя включать и выключать.
И бороться с немецкими локаторами — тоже наша забота: когда входили в район, где была опасность быть обнаруженными радиолокаторами, по команде командира вместе со стрелком разрезали упаковку полосок фольги и выбрасывали за борт — ставили помехи локаторам.
В боевых условиях я все больше стоял у пулемета. И, когда совсем невмоготу, говорил стрелку: «Вальк, постой за меня, я с землей свяжусь». Он меняет одно неудобное положение — лежа — на другое неудобное — вертикальное. А я сяду и отдохну, ноги помассирую. Как-то сел, положил руку на колено, а там — что-то маленькое и теплое. Рука почему-то без перчатки. К лицу поднес, а это мышь заморенная. Откуда взялась… Сознание потеряла от недостатка кислорода. Я маску снял — ей протянул, встрепенулась-ожила. Я маску себе, потом ей… Так мы с ней и дышали через раз.
— Вы сказали, что мышь нащупали голой рукой, и удивились, что рука без перчатки. Что за условия для «жизни» на высоте были?
А.Ф.: — Без кислорода на высоте не выживешь и в каждом вылете в маске около часа проводишь. Холод сильно донимает. Как бы ни был одет, а к середине полета уже промерзаешь. Одежда — нераздельные меховые комбинезоны, и это было очень неудобно: хоть и одеваешься прямо перед вылетом, все равно, особенно летом, сто потов сойдет, и на высоте оказываешься мокрый и мерзнешь. У американцев — штаны и куртка. И мы на такую конструкцию одежды со временем перешли. Кроме комбинезона были унты и меховой шлемофон.
В нашем экипаже никто не обморозился. А в других экипажах, бывало, и обмораживались.
— Полет длительный, а «корабль» без гальюна. Встретил в воспоминаниях, как в экипаже для контроля бомбежки генерал слетал. А потом, широко расставляя ноги, слез на землю и спрашивает: «Что, ребята, и вы так летаете?». Отвечают: «Летаем не так, а натощак». У американцев даже на истребителях писсуары были. У наших и на бомбардировщиках ничего похожего не было. Уточните этот технический момент.
А.Ф.: — Продолжительность полета до 8 часов. Последний раз перед полетом мы полноценно обедали в полдень, а ночные вылеты начинались часов примерно в 9 вечера. На ужин уже ничего не ешь — и «нервы», и стараешься не перегружаться — туалета в самолете нет. В следующий раз могли поесть утром, после полета, это если силы останутся, а то и сразу спать.
Была у нас вынужденная посадка по этой самой «технической» причине. Это еще под Троицком. В полете у командира живот прихватило, ну невтерпеж… Выбрал он поле, приземлился, подкатился поближе к кустикам и выскочил из кабины. А экипаж в самолете остался. Смотрим — из недалекой деревни население бежит, а командир в кустах. Вот срамотища будет. Ну, штурман кричит: «Отпугни их». Дал я очередь в воздух, люди остановились вдалеке. Тут и командир довольный вернулся, взлетели мы и окончили полет без происшествий.
И в учебных полетах у радиста может возникнуть нештатная ситуация, которой не учили. Например, в учебном полете перед посадкой выяснилось, что у нас левая «нога» не выходит. Ходим по кругу, делаем попытки ногу вытрясти, но никак. Радировали на землю, оттуда приказ: «Набрать высоту, экипажу выпрыгнуть с парашютами, а командиру садиться «на брюхо». Но командир мне приказал: «Снимай парашют, лезь в бомболюк и посмотри, что там с механизмом выпуска».
Туда не каждый пролезет. Я тогда еще не отъелся, худой был, пролез и разобрался. Если без подробностей — детали замка шасси примерзли. Инструмента не было, догадался разобрать замок подвески бомб, вынул деталь потяжелее и ею, как кувалдой, поработал. После этого механизм сработал.
Сели, зарулили, моторы выключили, сами на землю вылезли, а там уже всякое начальство: расспрашивают, что да как. Сам начальник курсов Беляков на черной «Эмке» приехал. Комэск перед ним засуетился. Беляков его перебил: «Ты что ли это сделал? Человек-то этот где?». Полез он со мной в самолет, я ему на месте рассказал и показал свои действия. Вылезли, Беляков обращается к комполка: «А вот теперь твоя работа — представить стрелка к внеочередному званию».
Стал я ефрейтором, и начислять стали на рубль больше: 9 рублей 80 копеек, но я на заем на 10 месяцев записался и не деньги получал, а облигации.
— Вы сказали: «Приказали покинуть на парашютах». А к этому времени сколько прыжков сделали?
А.Ф.: — Ни одного. Учили только, как покидать самолет — то есть правильным движениям. И во время боевых действий ни одного. Вот после войны я 13 прыжков совершил. Первый прыжок запомнился. Хоть и учили, как группироваться, но при приземлении забыл, ошибся, поджал ноги и приземлился «на корточки». И запасной парашют, что висел на животе, проехался по лицу, ободрав его в кровь.
Каждый вылет, учебный или боевой, — индивидуален. Похожих не было. Очень «насыщенным» событиями оказался перелет с Урала на основное место базирования в Дягилево Рязанской области в апреле 44-го.
Взлетели на «школьной» машине. Прошли Бузулук и я увидел, что правая плоскость в масле. «Обрадовал» своего командира. Срочно сели на попутном аэродроме и отстали от других самолетов. Оказалось, лопнул масляный шланг. Починились и взлетели. Погода испортилась — облачность, дождь, видимость плохая. Выскочили на реку Оку, и тут штурману что-то «в голову стукнуло», и вместо того, чтобы повернуть налево, к Рязани, дал команду повернуть направо, к Мурому. Темнело. В пяти километрах от Мурома — аэродром. Вышли на него, зашли на круг… и потеряли. На аэродроме светомаскировка — нас не ждут. Командир решил садиться прямо по курсу, местность перед собой фарой освещает. Не успели мы испугаться, как приземлились. Начали разворачиваться и увидели — разворачиваемся вокруг церкви и вкатываемся по дороге в деревню.
На этот цирк вся деревня сбежалась. Местный председатель быстро распорядился: «Возле этой избы остановились, в ней и ночуйте!». Мы довольны: живы, самолет не побили, под крышей ночуем. Пока разместились, в себя пришли, хозяйка уже поесть приготовила. Командир злой, — со штурманом не разговаривает. «Хозяйка, водку купить можно?» — «Дорогая у нас водка — 400 рублей» (Треть оклада летчика младшего лейтенанта) Отсчитал. Хозяйка сходила, принесла.
И началась перепалка: — «Штурману не налью — куда нас завел? А ты иди сюда». Я говорю: — «Не пью». «Приказываю». «А не имеешь права»… И пришлось ему пить в одиночку. Выпил полбутылки, стал хозяйку расспрашивать, есть ли в деревне солдатки. «Да мы все солдатки…»
И пошел наш командир знакомиться, уговорил соседку напротив пойти прогуляться. А мы — спать. К утру командир пришел. Злой. А хозяйка наша смеется: «Поболтать получилось, а дальше — никак. А пока «солдатка» с командиром прогуливалась, селяне весь ее скарб на позор вынесли на улицу». Глядим в окно, а у соседнего дома окна выставлены и вся мебель перед домом расставлена. Вот такие нравы были в деревне Скрипино.
И решил командир срочно убираться из деревни. Осмотрели место взлета. Длины невспаханного поля для взлета не хватало. Пришлось нам кустарник рубить, да на пахоту настилать — полосу удлиняли. Полдня на это ушло. Прогрели моторы, пошли на взлет. Самолет разогнался, приподнялся, ударился хвостом о землю, снова поднялся и пошел по воздуху. И опять наш штурман отличился: снова к Мурому повернули. Приземлились на аэродроме Лопатино: на нем базировался запасной авиаполк (ЗАП) — учатся летать на истребителях Ла-5. Мы к командиру ЗАПа — бензина просить, а он ответил: — «Покормить — покормлю, спать — сами в деревне договаривайтесь, а бензина не дам — на одну заправку вашей коровы пять боевых летчиков подготовить можно».
Телеграмму в нашу часть дал, а у самолета выставил часового, чтобы мы не улетели своевольно — уже нарушили правила полетов — взлетели с места первой вынужденной посадки без разрешения.
На следующий день к нам на У-2 командир эскадрильи прилетел из Дягилево. Стали собираться к вылету.
Штурман залез в кабину и обнаружил, что шлемофон, лежащий на полу кабины, полон воды — «форточку» он не закрыл, а ночью дождь был, вода и натекла. Вылил из шлемофона воду и положил его поверх остекления у антенны, чтобы на ветерке просох. А тут двигатели запустили. И опять невезение: шлемофон от вибрации съехал и попал в лопасти вращающегося винта. Шлемофон — в пыль! И две лопасти градусов под тридцать загнуло.
Позвали начальника авиаремонтной мастерской — старенького полковника. Осмотрел повреждения и обратился ко мне не по-уставному: «Молодой человек, там два бревна лежат, несите сюда». Принесли. «Молодой человек, в мастерских кувалда есть, несите сюда. Вы двое — длинный столб держите так, а вы двое — короткий столб — так, а Вы, молодой человек, берите кувалду и бейте так». По его командам выправили обе лопасти. — «Молодой человек, отнесите кувалду и принесите рашпиль». Подрихтовал полковник лопасти, скомандовал запуск мотора, подставил под крыло ящик, залез на него, подержался рукой за крыло. (Проверял вибрацию). Поставил окончательный диагноз: «К себе долетите, а там смените». Двигатель заглушили. Наш комэск обратно на У-2 в Дягилево улетел.
На следующее утро прилетели уже двое — комэск и замкомандира полка. Нашего командира в мою кабину отправили, замкомполка за штурвал сел и нас на основной аэродром базирования привез.
Тут от Белякова наказание «упало»: командиру экипажа — 10 суток ареста за незаконный взлет с места вынужденной посадки, штурману — 10 суток ареста за то, что дважды не туда завел. Правда, отсидели они всего по трое суток, и отправили наш экипаж в боевую часть. Было это в мае 44-го. Полетели пассажирами на «Дугласе».
Игорь Жидов, Алексей Валяев-Зайцев
Продолжение следует
