Философский пароход

Кое-что о судьбе отца Ю. Б. Харитона.

28 сентября 1922 года. Двух месяцев не хватило до пятилетнего юбилея октябрьского переворота. В Балтийском море пароход с тяжеловесным немецким названием «Oderdurgtrmeis Ter Haken». В историю он вошел как «философский пароход». Название вполне заслуженное. На его борту — цвет русской гуманитарной интеллигенции, еще оставшейся в Советской России после нескольких волн эмиграции, выплескивавшей из страны ее интеллектуальную элиту. На этот раз страну покидали те, кто не хотел эмигрировать, но кого вынудило уехать советское правительство. То, что совершалось, можно назвать словом, вошедшим в политический лексикон гораздо позже: депортация.

Эта акция имела сложную предысторию, можно считать, восходившую к 1909 году. В том году вышел сборник статей «Вехи», с подзаголовком «сборник статей о русской интеллигенции, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, М. О. Гершензона, А. С. Изгоева, Б. А. Кистяковского, П. Б. Струве, С.Л.Франка». Три автора сборника стали впоследствии пассажирами «Философского парохода»: Н. А. Бердяев, А. С. Изгоева, С. Л. Франк. Лишь одному из них — М. О. Гершензону — удалось как-то наладить отношения с советской властью. Булгаков, Кистяковский и Струве в период гражданской войны оказались по другую сторону линии фронта.

Сборник содержал раздумья авторов о серьезных проблемах русской интеллигенции, к которым необходимо было выработать определенное отношение. Это «вечные» для интеллигенции проблемы, их невозможно решить раз и навсегда. Решенные для одной эпохи, они возрождаются вновь, когда изменяются «внешние условия»: происходит смена власти, или меняется политика, или возникли новые задачи. Эти проблемы с той или иной определенностью поставлены авторами сборника, но вряд ли окончательные решения найдены. Да и не таковы эти вопросы, чтобы получить для них окончательное решение.

Это проблема взаимоотношений беспощадной истины к всевозможным иллюзиям, которые постоянно возникают и кажутся пойманной жар-птицей, за которой целый век охотились. Это царство справедливости, которое, казалось, обрели, а на поверку выходит царством произвола. Это беда всех благородных желаний, которые после воплощения оказываются неосуществимыми. Это выбор путей реализации целей: героическое самопожертвование или кропотливая работа для постепенного их достижения. Это и больной вопрос о взаимоотношених с властью: стоит ли ее свергать, хотя она не заслуживает лояльного к ней отношения? Ведь в результате получаем хаос, беспредел, гражданскую войну — полный набор народных бедствий, сопровождающий слом государственных устоев. На все это накладываются и такие проблемы, как неудовлетворительное состояние правовых вопросов, заключающееся не столько в неразвитом законодательстве, сколько во всеобщей правовой безграмотности (в том числе интеллигенции), в непонимании, что только на фундаменте права можно создать обустроенное общество. Это целый комплекс нравственных проблем, которые неизменно сопровождают решение политических вопросов.

Сборник «Вехи» был встречен в штыки вождем большевиков В. И. Лениным. В свойственной ему издевательской полемической манере он писал: «Рабочая демократия должна приветствовать „Вехи“, как великолепное разоблачение вождями кадетов сущности их политического направления. „Вехи“ написаны господами Бердяевым, Булгаковым, Гершензоном, Кистяковским, Струве, Франком и Изгоевым. Одни уже эти имена известных депутатов, известных ренегатов, говорят достаточно много за себя»; «Вехи» — крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным движением. Победоносцев только честнее и прямее говорит то, что говорят Струве, Изгоев, Франк и К°"; «Энциклопедия либерального ренегатства», «Открытое провозглашение своих „ливрейных“ чувств и соответствующей „ливрейной“ политики по отношению к старой власти, по отношению к старой России вообще».

Таким образом, отрицательное отношение к авторам «Вех» было заложено, но тогда никто не предвидел (впрочем, какое-то предчувствие у авторов, по-видимому, было), что публикация этого сборника, а затем и его дальнейшая судьба окажется предвестником и моделью отношений между интеллигенцией и властью, которой суждено будет утвердиться в России.

Знакомясь с ситуацией того времени, трудно прийти к однозначному выводу: можно ли было избежать конфронтации между интеллигенцией и новой властью, которая установилась в то время и с тех пор то в большей, то в меньшей степени омрачает интеллектуальную обстановку в стране?

В конце 1917 года политические обстоятельства сложились так, что многопартийная коалиция, на которую опиралось Временное правительство, не была прочной ни с точки зрения внутренней сплоченности, ни с точки зрения опоры, которую она имела в обществе. Это затрудняло решения двух основных задач, стоявших перед обществом: о мире и о земле. Роковую роль сыграло отсутствие в истории и традициях страны решения сложных внутренних вопросов легитимными средствами. Десятилетний опыт существования Государственной Думы был явно недостаточен, чтобы она могла зарекомендовать себя как авторитетное представительное учреждение. Ощущалась необходимость в созыве всеми признанного органа, который бы представлял все слои общества и мог стать парламентской опорой нового, уже не временного правительства. Таким органом должно было стать учредительное собрание.

Пока оно избиралось и созывалось, обстановка полностью разбалансировалась и установить в стране более или менее легитимный режим оказалось невозможно. Сложилось ситуация, при которой прочная власть могла быть установлена только с опорой на силу. Силой, которая могла установить и удержать власть, располагали только большевики, да и то, в основном, в центральной России, Поволжье и на Урале. Нелегитимность, опора на силу, отсутствие достаточно широкой поддержки почти неизбежно приводят к гражданской войне власти — если не со всем обществом, то со значительной его частью, в частности, с интеллектуальной элитой.

Одним из печальных обстоятельств, сопровождавших Октябрьскую революцию, было то, что не получилось гармоничного сотрудничества новой власти и творческой интеллигенции, технической и гуманитарной. Его отсутствие или недостаточность дорого обошлось стране. Оно замедлило и ослабило развитие научных гуманитарных знаний, отрицательно повлияло на состояние учебной и научной инфраструктуры, затруднило контакты с мировым научным сообществом и создавало малопривлекательный образ нашей страны за рубежом.

Наиболее ярким явлением была высылка из России двух так называемых «философских пароходов». Эта акция была проведена по инициативе Ленина и Дзержинского. Не сумев наладить более или менее удовлетворительное взаимодействие с рядом выдающихся представителей российской интеллигенции и считая, что оставлять их внутри страны опасно, так как они могут оказаться центрами консолидации творческой интеллигенции, с недоверием относящейся к советской власти, советское правительство сочло за лучшее выслать их из страны.

Эти люди не хотели уезжать, считая, что могут принести существенную пользу здесь, на родине, тем более что страна к этому времени лишилась значительной части творческого потенциала. Но недоверие к ним было столь велико, что их заверения в лояльности не приняли во внимание. Проведем далеко не полный список тех, кто был выслан из страны, лишившейся таким образом значительной части своих ученых и писателей. К сожалению, не все имена и отчества этих выдающийся людей приведены в этом списке полностью. На пароходе «"Oderdurgtrmeis Ter Haken» 28 октября 1922 г. выехали:

1. Николай Александрович Бердяев, философ, 1974- 1948.
2. Михаил Андреевич Осокин, писатель 1978−1942.
3. Борис Осипович Харитон, журналист 1876−1941, отец всемирно известного физика-ядерщика Ю. Б. Харитона.
4. Федор Августович Степун, философ, 1884−1965.
5. Юлий Исаевич Айхенвальд, филолог, литературный критик, 1972−1928.
6. Владимир Александрович Розенберг, журналист, редактор «Русских Ведомостей», 1860−1932.
7. Борис Константинович Зайцев, писатель.
8. Николай Онуфриевич Лосский, философ.
9. Лев Платонович Карсавин, философ, 1882−1952.
10. Александр Соломонович Изгоев (Ланде), журналист, 1872−1935.
11. Н.Федоров.
12. Венидикт Александрович Мякотин, историк, публицист, 1867−1937.
13. Б.Вышеславцев.
14. Александр Александрович Кизеветтер, ученик Ключевского, член ЦК партии кадетов, 1866−1933.
15 А. В. Пешехонов.
16. Бэр Давыдович Бруцкус, экономист.
17. Зубатов.
18. Д. А. Лутохин, экономист.
19. Иван Иванович Лапшин, философ, психолог, 1870−1952.
20. Б. Н. Одинцов.
21. Селиванов.
22.Семен Людвигович Франк, философ, 1877−1950.
23. Муравьев.
24.Валентин Федорович Булгаков (не путать с С.Н.Булгаковым).
25.С. П. Мельгунов, автор книги «Красный террор».
26. В. В. Фроловский.
На втором пароходе «Пруссия» (Prenssen) 16 ноября были высланы:
1. М. М. Новиков, ректор Московского университета.
2. В. В. Стратонов, математик.
3. Н. М. Волковысский, журналист.
4. А. Б. Петрищев.
5. Б. Н. Одинцов.
6. А. А. Боголепов (юрист).
7. А. С. Коган (издатель).

Высланы не на «филосовских пароходах», а отдельно:

1. Сергей Николаевич Булгаков, религиозный философ.
2. Питирим Александрович Сорокин, социолог.
3. Иван Александрович Ильин.
4. А. В. Пешехонов.
5. Е. И. Замятин был намечен к высылке, но по ходатайству Воровского был оставлен для участия в журнале «Красная Новь». Он все-таки оказался за рубежом и стал известен как автор социального памфлета «Мы».

Среди высланных были ученые мирового масштаба. Это, конечно, философ Николай Александрович Бердяев и социолог, можно сказать, основоположник современной социологии Питирим Александрович Сорокин.

К моменту отправки «философских пароходов» П. А. Сорокина не нашли, и он был выслан отдельного железной дороге. Этих ученых и писателей ожидала самая суровая участь. Это следует хотя бы из судьбы журналиста Б. О. Харитона. Он был арестован после ввода советских войск в Латвию и, по-видимому, погиб. Проявление интереса к судьбе репрессированных могло закончиться печально и для интересующихся, и для тех, о ком наводили справки. О судьбе своего отца Юлий Борисович почти ничего не знал, но, наверное, догадывался. Кое-что о некоторых пассажирах «философских пароходов» стало известно из воспоминаний уцелевших узников лагерей. Например, о Льве Платоновиче Карсавине довольно подробно рассказано в воспоминаниях Льва Разгона.

Разумеется, никакой опасности для советской власти высылаемые не представляли. Они не занимались сколько-нибудь активным распространением своих взглядов, а всего лишь знакомили с ними слушателей в университетах (в основном, в Петроградском). Это рассматривалось как контрреволюционная пропаганда.

Как бы то ни было, серия нескольких высылок значительно обескровила комплекс социальных наук в России. При этом следует обратить внимание на своеобразный парадокс: изгоняя этих ученых из Советской России, власти фактически спасли им жизнь и обеспечили свободу творчества; оставаясь на родине, вероятнее всего, и того и другого те лишились бы.

Трудно себе представить, чтобы Питирим Сорокин или Иван Ильин смогли бы уцелеть в политической обстановке, которая сложилась в стране в 30-х годах. Часто «благими намерениями вымощена дорога в ад». И уж совсем редко случается, чтобы, желая наказать политического оппонента («диссидента», как сказали бы сегодня), власть обеспечивает ему пристойную жизнь и условия, чтобы оказалось возможным создание такого мощного направления в науке, как современная социология.

Пассажиры «философских пароходов» были привезены в германский порт Штеттин и оттуда рассеялись по странам Европы, а некоторые перебрались за океан. Один из пассажиров, журналист Борис Осипович Харитон, сотрудничал (а может быть, руководил) эмигрантской газеты «Сегодня». Газета была популярной у немалочисленного русскоязычного населения Риги.

Следует отметить, что участие в эмигрантских изданиях из-за невозможности печататься на родине имеет и положительную сторону: «нет худа без добра». Эмигрантские газеты и журналы знакомят иностранного читателя с литературой, культурой, проблематикой родины эмигрантов и так способствуют расширению культурного и других форм влияния покинутой страны. А это создает условия для формирования и обогащения общего фонда культуры и, в конечном счете, к взаимопониманию народов. Так, в свое время эмиграция роялистов из революционной Франции содействовала широкому распространению французской культуры. Нечто подобное происходит и с русской культурой, в распространении которой и превращении в существенную часть мировой нельзя не видеть заслугу русской культурной эмиграции.

Это тем более отрадно, что рано или поздно внутренняя и эмигрантская культура сливаются в один поток.

В заключение коснемся путей распространения культурного влияния. Существенно упрощая вопрос, можно отметить два пути такого распространения (подчеркнем: это не единственные пути взаимовлияния культур через человеческие контакты). Так вот, есть путь характерный для континентальных стран (Франции, Германии, России), он связан с тем, что в истории этих стран был период массовой эмиграции части культурной элиты, которая таким образом распространяла культурное влияние своей страны за ее пределы. Это обычно связано с возникновением на родине неблагоприятных условий для сложившейся культурной среды. Другой вариант — это развитие в стране высоких стандартов культурной и экономической жизни, привлекательной для иммигрантов из других стран, и усвоения ими культуры новой родины. При этом иммигранты вносят весомый вклад в культуру. При таком варианте сегодня подразумевается формирование культуры стран английского языка, в первую очередь Соединенных Штатов Америки.

Виктор Адамский