Последняя охота
«Ты, Василич, наверное, знаешь, что Роза-то моя умерла еще два года назад, в аккурат весной. Я так переживал, сказать невозможно. Больше пятидесяти лет прожили. Плакал постоянно, к девятому дню так глаза опухли, что не открываются. Друзья мне и говорят:
— Все, Сергей Александрович, девять дней прошло, душа ее отлетела. Давай потихоньку успокаивайся, а лучше всего, поезжай на охоту.
Я ведь тебе это почему рассказываю? Из близких моих приятелей-охотников ты один остался, ты лучше всех поймешь.
Ну так вот. Поехал я на охоту. Несколько лет назад среди нашей-то людной местности я такую глухомань открыл: тока тетеревиные, тяга роскошная, а главное — глухари. Ток нашел, на котором каждую весну больше десяти петухов собиралось. Это для наших мест большая редкость. Вот туда я и поехал. От деревни, где можно оставить машину, до места моего — шестнадцать километров пешком. У меня в рюкзаке — палатка одноместная, спальный мешок пуховой, теплая одежда, патроны, провиант — набралось прилично, а мне ведь уже семьдесят семь было, не мальчик. Но я не торопился: километр пройду, сяду отдохну, разуюсь — ноги проветрятся — и дальше. До места дошел, уже смеркаться начало. Дорога — грунтовая старая — вся раскисла, слева — мелколесье осиново-березовое, справа — низина сырая заболоченная, на дальнем конце которой мелкий сосняк корявый, какой на лесных болотах бывает, а среди него — отдельные высокие прямые сосны торчат, это те, которым повезло — на сухих местах устроились. До моей постоянной стоянки рукой подать, метров двести осталось, да притомился я, сел на обочине, на сухом бугорке, и смотрю на дальние сосны. Мимо по дороге мужик прошел в сторону деревни, а до нее далеко, чего он тут, на ночь глядя, делает? Раньше никогда никого в это время здесь не встречал. Я забеспокоился.
Вдруг гляжу, на той стороне низины, над соснами, глухарь летит и садится на одну большую сосну. Я замер, дыхание перехватило, смотрю дальше. Немного погодя — еще один, и тоже сел неподалеку от первого. Вот это да! Так близко от своей стоянки я их не видел. А тут и третий к их компании присоединился. Все, думаю, надо тихонько на свое место и особо себя не обнаруживать. Птица чуткая, если что неладное покажется — улетит. Дошел, стараясь не шуметь, до своего прошлогоднего кострища, там все в порядке, даже аккуратная кучка дров, которые я заготавливал, на месте лежит нетронутая. Только я достал палатку да мешок, вальдшнепы потянули над колеей, вдоль мелколесья. Это же вот передо мной, рядом, хорошо видно и слышно. Да сколько их прошло! Каждую минуту один за другим — за полчаса штук двадцать! Такой тяги я раньше здесь тоже никогда не видел. Но стрелять не стал. У меня главная задача — глухари, а они — рядом, спугнуть можно. Тихо, стараясь не шуметь, палатку поставил. Развел маленький костерок — теплиночку, да расположил его так, чтобы он палаткой прикрывался, огонь не так заметно. Перекусил, чайку попил. На ночь глядя опять Розу вспомнил, всплакнул немного, но уже слезы были не такие отчаянные. Залез в палатку, в мешке мягко, тепло — заснул быстро. Среди ночи внутренний будильник сработал: встрепенулся, фонариком на часы посветил — в самый раз, пора вставать. Раньше я палатку и рюкзак прямо на месте оставлял, не боялся, никого тут не было. А сейчас вспомнил вчерашнего мужика, не по себе стало. От греха подальше все в рюкзак сложил и закрыл, а сверху кучу дров накинул, совсем незаметно стало.
Пошел ближе к глухарям. Направление знаю, но темно, под ногами не видать, а шуметь нельзя. Шел медленно, каждый шаг сначала ощупывал, только после этого твердо ногу ставил. Когда подошел к тому краю низины, куда глухари садились, восток уже немного светлеть стал, а в соснах еще темнота. Вдруг слышу:
— Тэк… тэк… тэк…- как будто кто-то вдалеке деревянными палочками друг об дружку медленно постукивает. Сердце заколотилось, выскочить готово: „Заиграл!“. А он почаще защелкал:
— Тэке-тэк, теки-тэк, тэки-тэк, — и вдруг его „тэканье“ превратилось в сплошное не то шипение, не то точение, как напильником по деревяшке: — Чичи-ши, чичи-ши, чичи-ши! — вот тут я навстречу голосу три прыжка сделал и замер. Глухарь как раз „точение“ закончил и снова: „Тэк… тэк… тэк“, — нужно ждать. Дождался точения, опять три прыжка и так далее. Долго я скакал. Голос уже где-то рядом, дальше двигаться нельзя, а рассмотреть не могу. Передо мной метрах в двадцати высокая сосна. Внимательно осматриваю ее ветки. Вот он, вполдерева, на ветке около ствола! Четко вижу силуэт! Стал ружье поднимать, левый глаз прикрыл, чтобы прицелиться — все слилось, опять ничего не вижу. Решил не рисковать, подождать. Вдруг глухарь сделал несколько шагов ближе к концу и вышел на просвет. Тут уж я спокойно, под точение… Ну, ты мой Зауэр знаешь, кладет мертво. Только услышал я после выстрела такой глухой звук, как вздох, знаешь, бывает, когда с крыши в сугроб прыгнешь: „У-ух!“. Значит, в оставшийся бугорок снега под сосной упал. Подошел — точно: ямку в сыром снегу пробил и в ней лежит. Подобрал я его, перья оправил. Слышу, подальше второй играет. Времени еще много, заря только занялась, спокойно бы и ко второму подошел, но не стал. Я за один выезд больше одного глухаря не брал. Правило у меня такое. А выезжал я за весну туда не больше двух раз, значит, и больше двух глухарей за весну не брал. От этого ток не уменьшается. К следующей весне он пополняется молодыми петухами и продолжает существовать в том же размере, а может быть, и разрастается. Ведь вчерашние три глухаря, которых я вечером увидел, сели на новое место, раньше их тут не было.
Решил я вернуться к своему кострищу. Сел на валежник, спиной к дереву прислонился, отдыхаю. Вдруг слышу, где-то справа от меня: „Чу-фы-ы! Чу-фы-ы!“, — и хлопанье такое, как в ладоши. Тетерев рядом токует! А хлопает он крыльями. Бормотание-то его я давно слышал, но его и за километр можно услышать. А вот чуфыканье — оно глухое, только рядом слышно. Я взял да и чуфыкнул в кулак: „Чу-фы-ы!“ — и по голенищу сапога рукой постучал, как он крыльями. Просто так я это сделал, из озорства, от хорошего настроения. И сразу вижу, с той стороны бегут по старой колее вдоль мелкого березняка два тетерева: оба головы пригнули, крылья распущены, и так азартно, как будто наперегонки. А на пути у них, поперек колеи, елочка свалена, дорогу перекрывает. Они поднялись и дальше полетели, низко так, на высоте роста, и прямо как по нитке. Ну, я не вытерпел: навскидку, прямо сидя, по переднему — раз! Второй резко свернул, а тот упал на бугорок (на той стороне колеи взгорочек такой был) — и по нему скатился прямо к дороге. Я подобрал, смотрю: красавец! Брови красные, набухли выше головы, со спины черные перья аж синевой отдают, лира широкая, а под ней — перья белые, как снег. Ну, думаю, повезло мне. Глухаря сразу, рядом взял, этот — сам прилетел. Чего еще надо? Если до следующего утра оставаться другого глухаря добывать, я ведь не донесу, да и правила у меня такого нет: одного хватит. Решил: немного отдохну, полюбуюсь на весну и — в обратный путь. Пока я так размышлял, шум какой-то услышал, как ветром дунуло, и прямо через мою голову пикирует глухарь на тот самый бугор, где я только что тетерева подобрал. Да что же это такое? Как знак какой-то. Утром второй глухарь рядом играл, я не пошел за ним. Так на вот тебе — сам прилетел! Чувствую, не просто так, не последний ли раз я на глухаря охочусь? Кто мне его послал? Затуманилось как-то все у меня, как выстрелил. не помню. Только вижу — крылья он раскрыл, как будто лететь собрался, да так и упал грудью вперед на макушку бугорка. Я долго не подходил. Думаю: „Зачем? Как тащить буду?“. Но дело сделано. Взял, осмотрел. Он тяжелее первого, а пепельные крылья на спине много светлее, значит — в годах, старик. И тут на меня как будто какой-то живчик напал: начал я быстро, торопясь, собираться, вроде боюсь, как бы еще чего не произошло. Попихал все в рюкзак кое-как, птиц за голову в подвеску и на плечо, и… остановился. Все вместе взять-то не могу — или рюкзак, или добыча — одно из двух.
Взял сначала рюкзак, метров двести пронес, на дороге оставил. Вернулся за дичью. Донес ее до рюкзака, на землю положил, рюкзак потащил дальше. Еще раз все это повторил и тут решил посчитать, сколько же я ходить буду? Как только сообразил — холодный пот меня прошиб. Я ведь каждый участок дороги вместо одного три раза прохожу, то есть должен протопать не шестнадцать километров, а сорок восемь! Этого мне не осилить, по крайней мере — за день. Придется идти два дня, где-то посреди дороги заночевать. Тут в стороне, где-то в глубине осинника, стук топора услышал и пошел на звук. Зачем, сначала сам не понял, просто пошел — и все. Ношу свою на колее оставил. Гляжу, вчерашний мужик — я его сразу узнал — молодые осинки рубит и в штабель складывает. Глянул на меня, в лице немного изменился и как-то с опаской спрашивает:
— Ты что, дед, вроде как бы не в себе? Что случилось?
Я ему все и рассказал подробно, начиная со вчерашнего вечера. Мужик говорит:
— Ну, ничего страшного. Хорошо, что ко мне пришел. Я вот жерди заготавливаю. За ними на лошади приедут, а сейчас домой иду. Я тебе помогу донести.
Я как будто в себя пришел, веселее стало. Дичь из рук выпустить не хочется: я мужику ружье и рюкзак отдал, а сам птиц понес. Он как зашагал, не оглядываясь; я с такой скоростью не могу, быстро от него отстал, скоро он вообще из виду скрылся. И вдруг меня — как молотком по башке: „Я же его совсем не знаю: ни как зовут, ни где живет, а он ушагал с моими вещами, и поминай как звали! Накрылось все: и мой верный Зауэр, и легкая палатка, и пуховый мешок…“. Ноги у меня подкосились, сел я на обочине. А чего сидеть? Догнать его я все равно не догоню, нужно идти потихоньку. И поплелся. Километров через семь развилка на дороге. И снова радость ко мне пришла: мужик на развилке стоит, ждет:
— Подождать вот решил, как бы ты не сбился.
— Спасибо тебе, добрый человек. А то я, грешным делом, беспокоиться начал. Иди теперь смело, на краю деревни „Победа“ моя стоит, там и подождешь.
— Видел я твою машину, она рядом с моим домом, в окошко увижу, как придешь.
И снова быстро зашагал. После этого я шел спокойно и весело. Мужик в деревне встретил меня, я ему дал что-то из оставшихся походных припасов, он отказываться не стал. Приглашал в следующий раз к нему заходить.
Но следующего раза не получилось. К другой весне расхворался я, чувствую, что такие подвиги мне уже не под силу. Сам понимаешь — скоро восемьдесят. А последняя охота — вот она какая получилась, — как подарок судьбы. Ты ко мне еще заходи, я тебе много своих охотничьих историй расскажу».
На этом Сергей Александрович закончил свой рассказ. К сожалению, и у меня следующего раза не получилось. Вскоре моего рассказчика не стало…
Рассказал
6 ноября 2003 года
