От Свири до Курляндии

ФРАГМЕНТЫ БИОГРАФИИ

— Родился я 2 мая 1924 года в деревне Кабаново Московской области. Отец и мать — потомственные крестьяне, семья была многодетная (я — пятнадцатый рожденный ребенок и десятый из оставшихся в живых). 19 июня 1941 года я закончил 10-й класс средней школы, а через три дня началась война. Все четверо моих братьев оказались на фронте. Я вместе с другими комсомольцами подал заявление о добровольном досрочном призыве в армию. Военкомат удовлетворил нашу просьбу и рекомендовал поступить в одно из военных училищ. Я стал курсантом Ленинградской военно-медицинской академии.

8 сентября 1941 года началась блокада, и вместо медицины нам пришлось изучать пулеметы, винтовки, гранаты. По ночам дежурили на крышах зданий, днем патрулировали улицы, изредка выезжали на передний край обороны для сооружения траншей, противотанковых рвов и других укреплений. Нам это очень нравилось, потому что на обед там наливали по полному котелку сытных армейских щей (в Ленинграде мы получали по рабочим карточкам по 250 граммов черного хлеба с примесью картошки, овса, жмыха и сои). В это время я весил всего 45 килограммов.

Наконец, в ноябре поступил приказ об эвакуации. Более суток мы двигались через льды Ладожского озера до Новой Ладоги. Оттуда 5 суток шли по суше до ближайшей станции, а потом 45 дней добирались в теплушках до Самарканда. Там снова начались занятия по медицине, но опять ненадолго. Осенью 1942 года академия была расформирована, а в 43-м мы оказались в действующей армии. Первое крупное наступление, в котором мне пришлось принять участие, — это форсирование реки Свирь в районе Лодейного Поля и дальнейшие бои в Карелии с войсками финской армии. Полк, в котором я был наводчиком самоходной артиллерийской установки, получил орден Красной Звезды, а я был награжден первой медалью — «За боевые заслуги».

В конце этой операции наша машина подорвалась на мине. Меня, после выздоровления от контузии, назначили радиомастером. Дальнейшие боевые действия мы проводили уже в Прибалтике, в составе 2-го и 3-го Прибалтийских фронтов. После освобождения Риги в сентябре 1944 г. полку было присвоено наименование Рижский, а меня наградили медалью «За отвагу».

В ноябре 1945-го я был демобилизован и поступил в Ленинградский электротехнический институт. После успешного (диплом с отличием) окончания института меня направили на работу во ВНИИЭФ. В отделе проф. Цукермана я проработал 50 лет, поднявшись от лаборанта до начальника лаборатории. В течение первой половины этого срока занимался разработкой, изготовлением и испытанием различных узлов и элементов ядерного заряда и блоков автоматики. Вторая половина была посвящена, в основном, проведению испытаний зарядов на Семипалатинском, Новоземельном и Центральном полигонах.

В 1966 году состоялась защита диссертации, и я стал кандидатом технических наук. За время работы мною (включая соавторство) было написано более 110 научных отчетов, статей и докладов, получено 15 авторских свидетельств на изобретения.

В трудовой книжке имеется запись о 85 поощрениях и наградах. В их числе: медаль «За трудовую доблесть» (1954), Сталинская премия (1955), орден Трудового Красного Знамени (1962), звание «Лучший исследователь института» (1963), Государственная премия СССР (1980), звания «Лучший изобретатель ВНИИЭФ» (1981), «Почетный ветеран института» (1983), «Ветеран отрасли» (1999). Награжден (вместе с военными) двумя орденами и 18 медалями СССР и РСФСР.

Жена работала врачом детского отделения, роддома и медучилища, умерла в 1983 году. Старший сын окончил физтех, сейчас работает в МНТЦ (Москва). Второй сын окончил автомеханический институт, работает в фирме «Колесо-С». Третий сын окончил Ленинградский горный институт, занимается поиском нефти на дне морей и океанов. Из пяти внучек старшая закончила МГУ и работает в Москве, две другие — студентки 4 курса (МИФИ и СарФТИ), остальные пока учатся в школах.

Я с июня 2001 года не работаю; свободное время провожу на садовом участке. С момента создания и по сегодняшний день принимаю активное участие в работе городского и институтского совета ветеранов войны и труда.

НАСТУПЛЕНИЕ НА СВИРИ

— На Карельском перешейке финны засели еще в 41-м и создали там полосу укреплений, превосходящую по плотности небезызвестную линию Маннергейма. Свирско-Петрозаводская операция по прорыву финской обороны началась 21 июня 1944 года, в 8 утра, с мощнейшей артподготовки. Орудия не замолкали три с половиной часа, в воздухе непрерывно стоял басовитый гул самолетов. Противоположный берег Свири, поросший буйной растительностью, из зеленого стал черным и превратился в жуткое месиво из земли, камней и бревен. После этого ошеломляющего удара по врагу, в полдень, было намечено форсирование Свири.

Но сначала предстояло разведать вражеский берег. Передовой отряд из 12 бойцов соседней с нами 99-й гвардейской стрелковой дивизии использовал для переправы плоты. На них устанавливали чучела, изображающие солдат в полном обмундировании и даже с автоматами. Это делалось, чтобы заставить «заговорить» финские огневые точки. Сами наши бойцы плыли сзади плотов, держась за них, под шквальным огнем. Уже на том берегу выяснилось, что чучела были насквозь изрешечены пулями. Но задачу разведчики выполнили — они засекли, откуда финны ведут обстрел. Противник в панике заметался по траншеям, однако было уже поздно. После того как финские батареи были подавлены и наши войска заняли плацдарм на другом берегу, началось наступление главных сил на широком фронте. В считанные часы инженерные отряды навели через реку 4 моста и 19 переправ, а пехота еще и переплывала на баркасах. К 24 июня широкая река была форсирована на всем протяжении. В этот день Москва салютовала в честь победы на Свири. Начались решающие бои за освобождение Карелии.

НА ТОМ БЕРЕГУ

— Когда на тот берег Свири двинулись баркасы, в один из них сел и я. Без приказа, из чистого любопытства решил прогуляться по оставленным финским позициям. В одной из землянок наткнулся на груды обуви и тут же поменял свои стоптанные кирзачи на финские офицерские сапоги. Потом двинулся дальше, в какой-то палатке нашел пачку красивых плотных конвертов, прихватил еще галеты, спички. Еще меня удивило, что у финских солдат были одноразовые салфетки и полотенца. Их я тоже взял с собой. И вот захожу в очередную землянку, а там целый винный погреб. Бутылки стоят штабелями, вина — разных стран и марок. Глаза у меня разбежались, хожу, читаю этикетки. И вдруг за спиной слышу «Хенде хох!». Пистолет у меня в кобуре, вытащить в любом случае не успею. Все, думаю, попал. Оборачиваюсь — а там наш солдат стоит и смеется. «Нечего, — говорит, — шляться где попало, тут мин полно». Пришлось несолоно хлебавши возвращаться с обратным баркасом на наш берег. Хорошо, что хоть за самоволку никто меня не наказал.

«НУ, РУСЬ, ДЕРЖИСЬ!»

— После форсирования Свири мы продвигались с боями на север и дошли до станции Сортавала, преодолев упорное сопротивление финских войск. На мой взгляд, по боевому духу немцы по сравнению с финнами — просто телята. Поразительно, насколько у финнов развит патриотизм, как они любят свою Суоми. Сколько ни брали мы пленных, ни один на допросах и слова не проронил. Молчит, хоть бей его, хоть режь. Сначала пленных отправляли в наш тыл, а потом пришел приказ их расстреливать, чтобы не тратить силы на охрану.

Воевали финны с выдумкой. Убьет, например, кто-нибудь нашего офицера, наденет его форму и идет гулять по советским частям. Во фронтовой сутолоке и не распознаешь чужака, тем более, что русский язык почти все финны знали хорошо. И вот шастает такой лазутчик по нашей территории, расспрашивает бойцов о житье-бытье, а потом по рации передает своим всю информацию, которую добыл. И в итоге у нас случаются форменные конфузы.

Помню, как-то командование на узком совещании назначило время наступления — 9 часов. Естественно, рядовым бойцам о точных сроках не сообщали, а только приказывали готовиться к выдвижению. И вот перед самой атакой финны привезли на передовую три-четыре громкоговорителя и начали вещать: «Ну, Русь, держись! Завтра вы будете наступать в 9 часов: полк Иванова на левом фланге, полк Петрова на правом». И так далее — знали все фамилии командиров и расположение частей. «Ну, — кричат, — завтра вам достанется».

Что интересно — сражались они малыми силами. Против всей нашей 98-й дивизии оборонялся всего лишь батальон. Причем танков и самолетов у финнов почти не было. Зато они имели огромное количество минометов, очень хорошо пристрелянных, поскольку вся местность была заранее изучена. Мне довелось видеть, как финны из миномета поразили нашу самоходку. Мина угодила прямо в лобовую часть, на которой сидели автоматчики. Фрагменты их тел раскидало широко по округе, а некоторые останки прилипли к корпусу машины. Командир экипажа, увидев броню своей самоходки в крови и кусках плоти, сошел с ума. А нам с товарищами пришлось убирать обезображенные трупы.

Однажды в бою мы встретили отряд женщин-стрелков. Двинулись они на нас в полный рост, все вдрызг пьяные, песни орут и стреляют веером от пуза. Что-то вроде психической атаки — вдруг русские по женщинам огонь не станут открывать. Открыли, конечно, перебили почти всех.

В населенных пунктах, которые мы занимали, было совсем малолюдно; чуть ли не все жители уходили вслед за отступающими финскими войсками. Запомнилось, что в домах не было замков, двери просто подпирались палочками. Там не знали, что такое воровство. Вообще после войны в Карелии был очень приветливый и гостеприимный народ — всегда накормят, приютят. Сейчас, наверное, все уже по-другому.

НАПОРОЛИСЬ МЫ НА МИНУ

— Это было летом 1944 года, перед одним из последних боев в Карелии. Финны отступили, а куда — неизвестно. Командир нашего полка направил в разведку три самоходных установки СУ-76 и взвод саперов. Была поставлена задача — определить расположение финских позиций, вернуться и доложить сведения в штаб. Колонна передвигалась по узкой дороге, по обочинам — заросли кустарника, а местность буквально нашпигована минами. Машины двигались след в след, отклоняться от траектории было опасно — запросто можно подорваться. Перед колонной шли саперы с миноискателями, примерно каждые 100 метров они останавливали бронетехнику и обследовали очередной участок пути. Но полностью обезопасить путь все же не удалось. Я ехал во второй по счету самоходке. И вот перед очередной остановкой наш водитель, притормаживая, недоглядел и свернул чуть в сторону от колеи. И тут же под правой гусеницей раздался оглушительный взрыв — мы попали прямиком на мину. 11-тонная самоходка подлетела в воздух, как резиновый мячик, повертелась и упала наземь.

Экипажу повезло трижды. Если бы мина оказалось с левого бока, где располагается бензобак, то машина бы взорвалась, и шансов выжить у нас не было. Спасло еще и то, что самоходка не перевернулась, а рухнула поперек дороги обратно на гусеницы. Взрывной волной пробило броню справа, разворотило коробку передач, и кипящее масло выплеснулось на механика. Когда его вытаскивали из кабины, у него кровоточило все лицо. Не знаю, остался ли он жив. А мы, сидевшие сзади, вылетели через люк. У самоходок лаз в кабину не прикрыт броней, и над головой у нас было чистое небо. Это еще одна причина, по которой экипаж не погиб. Сидели бы мы в танке — неминуемо ударились бы со всего маху о броневую крышку. А так просто покувыркались и упали на обочину, в болото. Первым вылетел я, на меня приземлился заряжающий, а на него посыпались разлетевшиеся снаряды из боекомплекта, которые, к счастью, не разорвались.

Как потом оказалось, рванула под нами не одна мина, а две — немецкие противотанковые Т-35. Они были поставлены одна на другую, а пустые ящики от них валялись в кустах. Машина наша была сильно повреждена, и экипаж остался не у дел. Так и закончилась моя карьера наводчика самоходной установки.

С БАРАНОМ — В БОЙ

— После карельских сражений нашу дивизию перебросили во Псков, и дальше мы наступали уже по территории Прибалтики. Как-то раз остановились на небольшой речушке с мостиком. И вот по этому мостику мы ходили на противоположный берег в туалет. А вскоре выяснилось, что речка — пограничная, мы стоим в Эстонии, а по другую сторону — уже Латвия. Так и шутили потом — как приспичит кому, он и говорит: «Пойду-ка я, в Латвию схожу».

В Прибалтике население относилось к приходу советских войск по-разному. Кто-то, как и в Карелии, снимался с обжитых мест, но многие ждали нас как освободителей от немецкого режима. Вот пришли мы на один хутор, спрашиваем пожилого хозяина:

— Ну, как жизнь, папаша?

— Да плохо, ребята. Было у меня 12 коров, а эти немцы проклятые только четырех оставили, остальных забрали. А семья — 6 человек, как без коров-то жить?

Мы ему посочувствовали, а про себя подумали: хорошо, если наши хоть одну корову ему оставят. Советские продотряды тогда раскулачивали без лишних церемоний.

Потом попался на пути еще один хутор, а там — ни души. Коровы в загонах мычат недоеные, овцы блеют. И решили мы организовать шашлычок. Взяли одного барана, привели в часть и на ночь заперли его в машину. А наутро поступил приказ идти в наступление. Жалко было бросать барана — уведут. Так вместе с ним и поехали воевать. Ну, а когда бой кончился, мы шашлыком из «барана-героя» все же побаловались.

КАК МИШКА ТАНК УГНАЛ

— Во время одной из операций начала 1945-го окопы нашего полка располагались прямо напротив немецких, а между ними находилась довольно узкая нейтральная полоса. На этой полосе стоял полуразрушенный сарай для скота, выстроенный из булыжника. Прямо за его стеной немцы поставили танк. Время от времени он выезжал из-за стены, постреливал по нам из пушки и опять прятался за здание. Стены были крепкие, наши снаряды их не пробивали, поэтому с танком ничего нельзя было поделать. А он надоел уже до чертиков. И вот наш механик, Мишка Багно, решил ночью подорвать танк. Взял он пару гранат и пополз к сараю, а мы сидим, ждем. Полчаса проходит, час — ни звука. И вдруг видим — танк, ревя мотором, на полном ходу мчится к нашим позициям. Не успели мы ничего сообразить, как он подъехал вплотную и остановился. А из кабины вылезает ухмыляющийся Мишка!

«Подползаю я, значит, к танку, — рассказывает он. — Смотрю, двигатель работает, люк открыт, а часовых вокруг нет. Заглядываю в кабину — и там никого! Зачем, думаю, мне его подрывать, дай-ка лучше уведу». Скорее всего, немцы ушли ужинать, а часовых оставить забыли. А двигатели до конца боя ни мы, ни они не глушили, чтобы не возиться потом со стартером. Так вот и достался нам танк — целехонький, с боекомплектом. Командир полка обрадовался, Мишку пообещал к Герою представить и поручил ему пригнать танк своим ходом в трофейную команду.

И вот едет он в тыл, с белым флагом на башне. А по пути ему встречается какой-то пехотный генерал на «Виллисе».

— Что это, — спрашивает, — за представление?

— Да вот, — гордо отвечает Мишка. — Танк у фашистов украл, еду сдавать.

— А ну вылезай, мы сами сдадим.

— Как это — вылезай? Мне поручили — я и везу.

— Я приказываю передать нам танк.

— А я вам не подчиняюсь и вообще вас не знаю.

Слово за слово, и завязалась драка. На помощь генералу подоспели адъютант, ординарец и шофер. Вчетвером они Мишку связали, отобрали танк и уехали. А потом еще в штабе фронта нажаловались. В результате получил он вместо Героя лишь орден Красной Звезды.

ЖЕНСКИЕ ИСТОРИИ

— Женщин у нас в полку долгое время не было вообще. И ничего, жили без них нормально. Может, потому, что повар Садыков по указанию фельдшера подмешивал в солдатскую пищу какое-то зелье, чтобы на женщин не тянуло. Но в Прибалтике случился такой эпизод. Полку по штату не хватало человек 10−12, и отбирать пополнение послали начальника связи Фомочкина. А бабник он был жуткий, в каждом госпитале, где лечился после ранений, заводил себе по жене. Он как-то пытался их подсчитать, и получилось не то 19, не то 21. Причем брак он оформлял чин по чину, а когда приезжал в часть, якобы терял документы и выправлял себе новые, без лишних штампов.

И вот Фомочкин в запасном полку набрал пополнение из одних женщин. Пока он их вез, некоторых перепробовал и выбрал себе одну, Машку. «Эта, — говорит, — будет моя, а остальных делите как хотите». И тут такое началось! Однажды ночью вызывает меня начальник штаба.

— Зыков! — кричит. — Немедленно ко мне, с горячим паяльником!

— Товарищ майор, — отвечаю. — Его ж еще нагреть надо. А зачем паяльник-то?

— Да вот, прижигание кое-кому надо сделать, вон там, в копне сена, одна баба сразу с двоими солдатами кувыркается!

— Нет уж, прижигайте, пожалуйста, без меня.

В общем, месяца через четыре почти все эти девочки забеременели, и их отправили по домам. Остались из них, по-моему, три. Одна, москвичка, сошлась с замполитом и стала его временной женой. Вторая, та самая Машка, прижилась у нас. Так они с Фомочкиным и спали в общей машине, на широкой скамейке. Ему прежние жены много писем посылали, так Машка сначала отвечала: не надо, мол, больше писать, я его главная жена. А потом ей надоело, и стала она письма попросту рвать. Правда, потом сама погорела на том же. После войны я ее встретил в Ленинграде, она шла с колясочкой, а насчет мужа ничего не сказала. Видать, Фомочкин и от нее улизнул.

Хорошо помню и третью девочку, Зою. Она тогда была совсем молоденькая и очень красивая. Мы с ней крепко подружились. Спрашиваю, бывало: «Ну как жизнь, Зоенька?». «Да вот, офицеры все время пристают, не знаю уж, как отбиваться». На нее положил глаз начальник штаба, дважды уговаривал жить с ним, но Зоя не соглашалась.

И вот разозлившийся начштаба назначил ее полковым почтальоном. Это была тяжелая должность — требовалось каждый день ходить за 10 километров в штаб армии за письмами. Как-то раз пошли мы с ней туда вместе. Вдруг на полпути догоняет нас машина, выходит из нее генерал и подзывает Зою. Поговорили они немного, Зоя прыгнула к нему в автомобиль и уехала.

Потом я несколько раз встречался с ней. Оказалось, генерал ей предложил: «Чем ты там будешь по рукам ходить, лучше оставайся до конца войны со мной». Зоя так и сделала. Рассказывала, что жизнью довольна, что ведает всем генеральским бытом. После наших с ней встреч я уходил с полной сумкой консервов — она мне подкидывала с продсклада. Так вот и кончилась история с женщинами нашего полка.

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

В марте 1945 г. в полку осталось всего три исправные машины. Нас отправили на комплектование в Белоруссию, в город Осиповичи. В конце войны пополнение на фронт уже не требовалось так остро, поэтому полк пребывал в резерве.

В начале мая мне удалось выпросить у командования отпуск домой. День взятия Берлина — 2 мая — совпал с моим днем рождения, а приятель, недавно приехавший из Румынии, привез оттуда уйму местного рома. За праздничным столом мы с ним слушали по радио салют из Москвы в честь взятия немецкой столицы, и за каждый залп выпивали по стопке. А 6 мая я вернулся в часть.

Весть о победе первым в полку получил начальник связи Фомочкин. Не спалось ему ночью 9 мая, и он крутил ручки радиоприемника, блуждал по эфиру. Как только услышал о капитуляции Германии, сразу побежал в казарму. «Подъем! — кричит. — Вставайте все!». Народ сначала не понял, с чего бы это подъем в пять утра. Фомочкина обложили матюгами, да еще и сапогом кто-то запустил. «Да вставайте, война кончилась!» — уже диким голосом заорал он. Тут уж все повскакивали моментально, взяли пистолеты, автоматы, ракетницы, палить начали в воздух, обниматься. Потом уже замполит выстроил полк и устроил организованный салют. Ну, а в городе нас с приятелем угостили графином самогонки, который мы осушили за начало мирной жизни.

Записал В. Сергеев